# OL4836.tmp

Боевым друзьям и товарищам, людям светлой души и большого сердца, с любовью посвящаю.

ОТ АВТОРА

Мы идем по Серболовскому лесу, по его мшистым, затененным дорожкам, и вспоминаем недавнее прошлое. Мы как бы перелистываем страницы пережитого.

Память возвращает нас к тем суровым дням, когда в этих местах не затихала всенародная борьба с врагом. Отсюда мы совершали тяжелые длительные походы, готовя разгром фашистских гарнизонов. В этих болотах и лесных чащах мы устраивали грозные для врага засады. Тут мы проводили тревожные часы своего партизанского досуга, Серболовский лес был тогда нашим центром, нашим домом, нашим надежным укрытием.

Здесь трещали жаркие партизанские костры, гремели взрывы в деревнях и на дорогах, росла и мужала многотысячная народная армия. В кольце вражеского окружения целый год жил и боролся широко известный в стране Партизанский край. «Даже в тылу немецко-фашистских войск, например в Псковской области, — говорил Н. С. Хрущев в своем докладе на сессии Верховного Совета СССР в 1958 году, — в освобожденных партизанами районах существовали колхозы, через линию фронта колхозники доставляли продукты Ленинграду».

Это было так давно и так недавно. Теперь все изменилось вокруг. О былых боях напоминают лишь остатки разрушенных землянок да поросшие осинником траншеи, затянувшиеся раны на деревьях да украшенные надгробными памятниками братские могилы партизан.

Иные времена — иные картины. С опушки леса нашему взору открывается простор полей. Голубыми озерами разлились цветущие льны. Над полями разносится задорный гул тракторов. Гордо подымается к небу песня, подхваченная высокими женскими голосами. И только сосны по-прежнему шумят задумчиво, глухо и протяжно.

Куда ни пойдешь — всюду картина созидания. Там, где геройски жил Партизанский край, ныне крепнут, набираются сил крупные колхозы. Среди их вожаков мы вновь встречаем наших старых знакомых — партизан.

Жизнь торжествует. Ради этого торжества, ради счастья на земле и проливали свою кровь в жестоких боях с врагом наши славные партизаны и партизанки.

В памяти невольно встают образы тех, кто покрыл себя в годы войны неувядаемой славой. Бессмертную любовь снискали в народе Герои Советского Союза Николай Васильев и Александр Герман, Михаил Харченко и Василий Зиновьев, Александр Григорьев и Леонид Голиков, Константин Карицкий и Иван Сергунин, Владимир Егоров и Василий Плохой... Никогда не забудутся славные боевые дела Сергея Орлова и Павла Дурнева, Владимира Бундзена и Василия Ефремова, Николая Рачкова и Леонида Цинченко, Екатерины Петровой и Ивана Шматова, Григория Волостнова и Петра Невского, Матвея Тимохина и Виктора Объедкова, Алексея Лучина и Григория Рябкова...

В этой книге я не ставлю своей целью раскрыть всю картину партизанской борьбы под Ленинградом. Предлагаемые читателю записки рассказывают главным образом о жизни Второй бригады и охватывают небольшой отрезок времени.

В книге много действующих лиц. Это (за исключением некоторых собирательных образов) не выдуманные литературные персонажи, а настоящие участники войны. Одни из них пали на полях сражений, другие ушли на отдых или трудятся сейчас в различных городах и районах страны.

Я надеюсь, читатель поймет, как трудно было автору удержаться от того, чтобы не назвать многих боевых товарищей — участников борьбы в Партизанском крае. В тексте сохранены подлинные имена не только погибших партизан, как это было сделано при опубликовании записок в псковском альманахе «На берегах Великой», но и тех, кто остался в живых.

Конечно, опытный писатель мог бы показать жизнь партизан значительно ярче и содержательнее, чем удалось мне. Глубоко сознавая это, я все же не приостановил работы, а решил рассказать читателям о виденном и слышанном в форме записок, рассказать просто и бесхитростно, ничего не преувеличивая, рассказать так, как это было в жизни.

Желание запечатлеть массовый народный подвиг, свидетелем и участником которого мне посчастливилось быть, и тем самым внести скромное дополнение к уже вышедшим книгам о партизанах, подчеркнуть еще раз великую жизненность и непобедимость коммунистических идей, овладевших массами, — вот что руководило мной при работе над этой книгой.

Буду считать свой труд оправданным, если настоящие записки помогут молодому поколению, нашим юношам и девушкам, укрепить в своих сердцах такую же нерушимую верность и стойкость, мужество и благородство, какими были наделены герои партизанской борьбы.

Вечная память павшим героям. Вечная слава тем, Кто живет! (Слова из песни).

ГЛАВА ПЕРВАЯ

НАС БЫЛО ТРИНАДЦАТЬ

Шел тысяча девятьсот сорок второй год.

Дымил поземкой февраль, навевая высокие островерхие сугробы. Холодный порывистый ветер с силой раскачивал деревья, тревожно гудел в лесной чаще. В воздухе носились первые, еле уловимые запахи весны.

...Нас было тринадцать. Усталые, измученные, мы шли уже несколько часов подряд — без дорог и тропинок, по пояс утопая в снегу. Одеты мы были пестро. Одни зябко кутались в солдатские шинели, другие были защищены от холода теплыми полушубками, третьи шагали в перетянутых ремнями фуфайках, а некоторые—в обычных гражданских пальто.

В лицо нам хлестал, слепя глаза, мокрый колковатый снег. На ресницах таяли и леденели снежинки. Веки слипались. В уши затекали теплые струйки воды.

Капризно петлявшая река Полисть вела нас куда-то на северо-восток, за пределы Партизанского края. Это настораживало нас. Мы пристально вглядывались вдаль. Но что там увидишь? Только крутящуюся перед глазами метель да синеватый снег под ногами.

Так под прикрытием февральской ночи мы уходили все дальше и дальше от своего лесного партизанского лагеря, от уютных обжитых землянок. Много ли нам оставалось идти — никто из нас, рядовых партизан, не знал. Не догадывались мы и о цели похода. Знали только, что все известно нашему ротному командиру Ивану Александрову, и этого было вполне достаточно. Такой уж порядок установился у партизанских командиров: не разглашать раньше времени полученного задания.

Александров шел впереди всех. В желтом дубленом полушубке, в валенках выше колен, с трофейным автоматом на груди, он выделялся среди нас своим саженным ростом. Шел он ровно, напористо, прокладывая по глубокому снегу первый след. Мы едва -поспевали за ним. Казалось, только он один не знает усталости. Да и мог ли быть ему тягостным наш переход, если он, живя на Дальнем Востоке, привык сто километров не считать за расстояние?

Наш командир не был новичком и в боевых делах. Много лет он служил в рядах Советской Армии, участвовал в боях у Хасана и Халхын-Гола.

Командовать ротой Александров стал недавно, заменив вышедшего из строя Леонида Цинченко. Случилось это у села Ясски. Цинченко с группой партизан попал на вражеское минное поле и был контужен. С глубокой тоской проводили мы своего любимого вожака в советский тыл...

Александров изредка оглядывался назад, видел, как устали партизаны, но шагов не замедлял. Такая уж была у него натура: в душе он сочувствовал тем, кто уступал ему в силе или ловкости, но виду не показывал. «Пусть сейчас поворчат, зато в бою будет легче», — решал он про себя.

Особенно доставалось нашему завхозу и кулинару Василию Петровичу Николаеву, самому низкорослому из группы. Он семенил сзади всех и, хотя тропа была протоптана, часто спотыкался, ловил руками снег и, выпрямившись, вприпрыжку догонял нас.

Внимательнее других относилась к нему Катя Сталидзан, единственная представительница женского пола в нашей группе. Она участливо поправляла на спине Василия Петровича большой мешок с сухарями, поднимала воротник его поношенного драпового пальто и, встретив на себе благодарный взгляд партизана, молча улыбалась.

В прошлом Катя работала учительницей, преподавала литературу в одной из школ Славковского района на Псковщине, много занималась спортом. В выносливости она не уступала мужчинам. Это была сильная, волевая женщина, одна из тех, о которых хорошо сказал поэт: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет».

Кому мы завидовали в походе, так это Михаилу Харченко. Смелый и находчивый пулеметчик, слава о котором уже успела облететь почти весь край, шел с достоинством, степенно, чуть-чуть в развалку. Плечистый, крепко околоченный, он казался олицетворением молодости и силы. Ему не нужно было привыкать ни к утомительным походам, ни к боевой обстановке, ни к зимней стуже.

Первое боевое крещение Михаил получил еще в финскую кампанию. Находясь в лыжном батальоне, он уничтожил один из неприятельских дотов линии Маннергейма. Тогда ему не было и двадцати лет. На фронт Харченко попал благодаря своей настойчивости. Произошло это так.

Михаил работал слесарем на молочном заводе в Дедовичах. Жители поселка уже привыкли видеть его идущим по улице с инструментом в руках. Но вот парень исчез. Шли дни, а он не появлялся ни дома, ни на заводе. Родители всполошились. Куда пропал сын? Тревогу рассеяло письмо с фронта. Писал полковник. Он сообщал, что Михаил Харченко зачислен добровольцем в воинскую часть и находится в действующей армии.

На войне люди мужают быстро. Возмужал и Харченко. Взрослым и крепким вернулся он домой. Грудь его была украшена высшей правительственной наградой—орденом Ленина. Михаила назначили директором Дома культуры в Дедовичах. На этой работе его и захватила война. В тот момент он готовился провести показательную военную игру с молодежью — «Взятие крепости Измаила Суворовым». Вместо игры пришлось воевать с настоящим врагом.

Следом за Харченко шел Иван Павлов — человек с душой поэта и сердцем воина. Выросший в рабочей среде и ставший журналистом, он принимал близко к сердцу все, что происходило вокруг, ни к чему не оставался равнодушным. Не было такой боевой операции, в какую он не попросился бы. Казалось, задумай командование силами партизан прорвать фронт под Ленинградом — Павлов и тут оказался бы самым первым. Бесхитростный и честный, горячий и прямой — иногда до грубости, — Павлов пользовался большой любовью в отряде.

Сейчас он шел, чуть ссутулясь, напружинив все свое мускулистое, упругое тело, и о чем-то сосредоточенно думал. «Вещь в себе», — в шутку называли его в такие минуты партизаны.

Были среди нас двое неразлучных друзей — политрук роты Павел Дурнев и рядовой партизан Василий Егоров. Оба они работали до войны в небольшом пограничном городке Острове. Первый учил детей, а второй печатал газету в районной типографии.

С Дурневым мы уже были хорошо знакомы, знали его как интеллигентного человека с удивительно чутким сердцем.

Что касается Васи Егорова, то о нем мы имели самое общее представление. Знали, что он остряк и балагур, не теряющий бодрости духа ни при каких обстоятельствах, но познакомиться с ним поближе нам еще предстояло в будущем. Дружба этих двух, совершенно различных людей, нас не удивляла. Они как бы дополняли один другого.

Долгий утомительный переход Васе Егорову был явно не по душе. Неугомонного, никогда не унывающего парня тяготило молчание. Временами он пытался заговорить, но, не встретив поддержки и одобрения, замолкал. Поэтому очень обрадовался, когда кто-то из партизан вполголоса спросил:

— До какого же места идти будем, товарищ командир? Пора бы отдохнуть.

— До первой немецкой засады, — тут же нашелся Вася. — Как только залп дадут по нас, сразу будет команда: «Ложись отдыхай!»

— Прекратить разговоры! —сердито обернулся командир роты, и опять все замолкло. Только скрип снега под ногами да легкое позвякивание подвешенных сбоку гранат нарушали тишину ночи.

Наконец впереди показалось жилье. В окнах крестьянских изб заманчиво светились предутренние огоньки. Александров на этот раз вел нас прямо на деревню. «А если там враг?» — подумали мы. Руки невольно тянулись к винтовке.

— Можете не беспокоиться, — еще раз обернулся Александров. — Деревню будем занимать без боя.

Чем ближе мы подходили к селу, тем отчетливее вырисовывались низенькие, утонувшие в снегу избы. Вьюга вдоволь поработала в эту ночь: все стены домов залепила снегом, словно выбелила их. Посмотришь вдоль села — Украина да и только! К окнам протянулись острые извилистые гребни сугробов. Столбы заборов в белых папахах стояли как воины, навытяжку.

На краю села мы увидели указатель. Иван Павлов смахнул с него рукавом снег, и мы прочитали: «Переезд».

— Знаю! —обрадованно воскликнул Харченко. — Эта география мне знакома. Отсюда рукой подать до Краснодубского озера.

Река Полисть делила село пополам. Под крутым берегом мы остановились.

Александров, обрывая сосульки с воротника полушубка, почти шепотом сообщил нам:

— Наша задача — охранять дорогу. Главная опасность— со стороны Белебелки. Там немцы. В любое время они могут прийти сюда. Мы должны задержать их. Установим три поста и один патруль. Никого из села не выпускать. Кто придет сюда — открыть дорогу, но отсюда — ни под каким видом. Спать будем в перерывах между дежурствами. Все ясно?

— Ясно... — недружно протянули мы. —А почему эта дорога вдруг стала такой важной?

— Шагом марш! — вместо ответа скомандовал Александров. — Пошли греться!

Вот мы и в доме. Гудит накалившаяся чугунка. Пылают разгоревшиеся после снежной бури лица партизан. Тепло действует, как сонный напиток.

— Хорош сечень! —восклицает Павлов. — Так, кажется, в старину февраль называли? Сечет снегом по лицу здорово.

Хозяйка дома, женщина средних лет, с ребенком на руках хлопочет вокруг стола. Она обрадована и испугана. Двое детей постарше тоже проснулись, вылезли из-под одеяла и жмутся к материнскому подолу, пугливо разглядывая партизан, их небритые лица и страшное оружие.

Мы смотрим на встревоженное лицо хозяйки и сочувствуем ей.

Много бед, тревог и горестей терпели мирные жители в тылу врага. Немало хлопот причиняли и мы, партизаны. В трудное положение попадали порой крестьяне. Хочется принять партизан, обогреть, накормить. А вдруг заявятся немцы? Тогда прощайся с жизнью вся семья, не пощадят. А может, и партизаны пришли не настоящие, а полицаи? Всякое бывало.

Услышит крестьянин ночью глухой стук в окно, отзовется. А оттуда, из темноты, голос:

— Мы партизаны. Выйди, покажи дорогу.

Что делать? Выйти? А вдруг это провокатор? Тут же расстреляет, у своего родного дома. Не выходить? Как же можно не помочь своим, идти против себя, против своей совести?

А уж когда бой в селе — и того хуже. Трещит все вокруг: гранаты рвутся, пули свистят. Одно спасенье — в подвалах. Сидят там отцы и матери, детей своими телами прикрывают. Хорошо, если без пожара обойдется. А загорятся дома? Тогда как? Беда!

Вот и теперь, с тревогой поглядывая на наше оружие, прижимая к себе испуганных детишек, хозяйка озабоченно спросила нас:

— Сынки, а боя не будет? Не скрывайте, скажите.

— Не будет, хозяюшка, —успокаивающе ответил Александров. И добавил: —Думаем, что не будет.

Приятно сидеть после долгой, тяжкой дороги у потрескивающего огонька. Кажется, счастливее нас и нет никого на свете. Но разве может быть продолжительным счастье на войне? Даже обогреться толком не успели, как поднялся с места командир роты, выпрямился, задев головой потолок, и объявил:

— Постовые — по местам!

В число первых постовых попал и я. Молча мы покинули теплую избу и направились к выходу. Вася Егоров и тут не утерпел, проводил нас своим напутствием:

— Идите, идите, не оглядывайтесь... А мы еще посидим, погреемся, покурим. Нам спешить некуда. Под вашей-то охраной - как в раю. А вы идите. Будущее поколение не забудет ваших заслуг...

— Отдохнул язык за дорогу-то. Теперь жди монологов! — бросил на ходу Харченко и вышел за дверь.

Холодное вьюжное утро вновь приняло нас в свои объятия. Лишь на секунду удавалось удержаться от зябкой дрожи.

Я стоял на северо-восточном краю села, обращенном к Белебелке. Устроив себе из соломы нечто вроде щита и замаскировавшись, я напряженно вглядывался в дорогу, убегающую вдаль. Ни конного ни пешего на ней не было видно.

Рядом с моим постом высилась ель, очень похожая на ту, что росла у родного дома, в деревне Шемякине, под Славковичами. Мы ее посадили когда-то вместе с отцом, страстным любителем леса. Шумит ли она теперь? Или, быть может, давно срублена фашистами, которые вот уже более полугода хозяйничают там?

Одинокая, с густой хвоей, ель дремотно и задумчиво шумела. Ее глухой неторопливый говор то затихал до еле слышного шепота, то нарастал с новой силой, напоминая неумолчный шум моря. Он ласкал сердце, навевал тихую грусть, будил воспоминания. Я слушал эту полюбившуюся мне лесную музыку и перебирал в памяти недавно пережитое.

Вспомнился первый день войны. Над полями и лугами Псковщины стояла тогда удивительная тишина. Под лучами утреннего солнца таяли туманы, шелестели умытые росой хлеба. В районном клубе открывалось собрание коммунистов. На повестке дня стоял обычный мирный вопрос: о развитии животноводства.

А тут как гром среди ясного неба — война! Эта страшная весть поразила нас, и мы стояли на улице в каком-то оцепенении. Девушка, державшая букет цветов, услышав слово «война», безвольно выронила его из рук. Лепестки роз окунулись в дорожную пыль.

Война!.. Мы ее почувствовали в первый же день. В полдень над поселком Славковичи пронеслись чужие самолеты. Черные кресты, свастика и кроваво-красные окаемки крыльев. От беспорядочно сброшенных бомб задрожали заклеенные полосками бумаги стекла окон...

Днем мы работали, вечером на местном стадионе обучались военному делу. С винтовкой и пистолетом мы освоились быстро, зато гранату долго боялись носить за поясом: еще взорвется. Фронт приближался. Горели сбитые в воздушных боях самолеты, по дорогам тянулись отступающие войска и беженцы. Но мы все еще не верили в то, что война рядом. Благодушие не покидало нас. Налегке, как бы на несколько дней, мы отправили своих жен и детей на восточную окраину района, твердо надеясь на их скорое возвращение.

Однажды вечером нас встревожило огромное зарево. Оно надвигалось на нас со стороны Острова. Задымился весь большак. Что это? Немцы? Мы не верили. Лишь после того, как вблизи поселка завязался бой, а вскоре вынырнули, грохоча гусеницами, фашистские танки, мы поняли: враг рядом. Рассыпавшись по траншеям и постреляв наугад в лавину пыли и дыма, мы покинули поселок. Так и осталась в памяти жуткая картина отхода: черная гряда дыма, заслонившая полнеба, рев вражеских самолетов, крики женщин и детей, беспорядочно бегущих по пыльной дороге, и занимающееся над Псковом багровое зарево.

Это было седьмого июля сорок первого года. Мы не успели даже прийти в себя, подумать, привыкнуть к мысли о войне, как очутились во вражеском тылу.

Смотрю я с болью острою — Весь край окутал мрак:   И в Порхове, и в Острове,   И в Славковичах враг, —

записал я тогда в своем дневнике.

С тех пор для нас началась необычная, незнакомая партизанская жизнь. В тревожное дождливое утро мы принимали клятву. Вспышки молнии выхватывали из предутренней мглы лесную полянку, на которой выстроился наш пестро одетый отряд. Бывший секретарь райкома партии Леонид Цинченко медленно выговаривал заученный наизусть лаконичный текст клятвы, а мы вполголоса басовито и сурово вторили ему.

— Я клянусь до последнего дыхания... — торжественно читал Цинченко.

— До последнего дыхания, — гудели наши голоса.

— Быть верным своей Родине...

— Быть верным своей Родине... — единым выдохом отвечали мы.

В то утро мы поклялись не выпускать из рук оружия, пока последний фашистский захватчик не будет изгнан с земли наших отцов и дедов.

Было нас тогда всего сорок человек. Отряд носил символическое название «Пламя». Но это было пока еще пламя маленького партизанского костра.

Шли месяцы. Росли, крепли возглавляемые коммунистами отряды партизан. Они действовали почти в каждом районе Псковщины. Их объединила Вторая партизанская бригада, штаб которой находился восточнее Дедовичей, на берегу реки Полисти. От первых робких засад и диверсий партизаны переходили к крупным налетам на врага.

Рано ударила зима. Выпавший снег принес новые трудности. Какие бы замысловатые петли ни устраивали мы на снегу, — ходили пятками вперед, прокладывали ложные тропы, — все равно оставались уязвимыми. Тогда-то и потекли, словно ручейки, от Порхова и Острова, от Славкович и Сошихина, от Дно и Старой Руссы цепочки партизанских отрядов, сливаясь в большую реку. Влились и мы в этот народный крепнущий поток.

В начале зимы Вторая бригада была в полном сборе. Весенним половодьем разлилась она по обширной территории, которую народ назвал Партизанским краем. Пламя борьбы разгорелось теперь в большой костер, яркий свет которого, ослепляя врага, освещал дорогу советским людям.

...Какая-то черная точка, внезапно показавшаяся на дороге, прервала мои размышления. Приподнявшись на носки и глядя поверх своего соломенного щита, я стал зорко наблюдать за ее движением. Сомнений не было: по дороге шел человек. Он часто останавливался, озирался по сторонам и снова продолжал свой путь.

Теперь уже можно было разглядеть его одежду и даже лицо. Это был пожилой крестьянин с окладистой бородой, покрывшейся инеем. Одет он был в шубу, перепоясанную веревкой. На ногах — большие серые валенки.

Вот старик уже поравнялся с елью, хотел было направиться вдоль села, но окрик «стой!» словно приковал его к месту. Путник так растерялся от неожиданности, что не мог выговорить слова, и сам, без всякой команды, поднял руки.

Подойдя к старику вплотную, я увидел такое приятное, русское лицо, такие теплые отеческие глаза, что, нарушая воинский порядок, без всякого обыска предложил задержанному зайти в дом, посидеть там до прихода патруля.

— Не пугайся, папаша. Мы люди свои, — успокоил я его. — Вижу, сынок, вижу теперь, что свои, — осмелев, отозвался старик, и лицо его просияло. —А повезло мне, просто повезло. Ведь я страсть хотел партизан увидеть, родной мой. Меня сюда люди направили.

— Какие люди? —насторожился я.

— Деревенские. Пойдешь, говорят, домой, зайди в Серболовский лес, там наверняка встретишь...

Старику греться не пришлось. Патруль Вася Егоров не заставил себя долго ждать:

— Папаша, айда за мной. Не трать время на разговор с рядовыми. Докладывать будешь командованию.

На посту меня сменил Василий Петрович, и мы втроем направились в дом, где разместилась наша группа. Все свободные от наряда партизаны находились там.

Мы заметили, с каким любопытством и удивлением разглядывал старик партизан. Видимо, он начитался фашистских листовок о том, что партизаны — бандиты, и теперь все еще присматривался к нам.

Мои товарищи занимались каждый своим делом. Павел Дурнев, примостившись у стола, что-то записывал в свой дневник. Он делал это с величайшей аккуратностью, не пропуская ни одного дня. В любой обстановке он не расставался с планшетом, в котором лежали исписанные мелким почерком тетради.

Иван Павлов сидел у окна и мечтательно смотрел в заснеженную даль. Лицо его было так выразительно, что, будь среди нас художник, он непременно написал бы с него портрет. Обычно сомкнутые губы на этот раз были приоткрыты, голубые глаза блестели и словно излучали внутренний свет. Павлов — эмоциональный человек. По его лицу всегда можно было безошибочно определить душевное состояние. В эту минуту он думал о чем-то светлом и радостном.

Миша Харченко, напевая себе под нос «Трех танкистов», старательно чистил автомат. Крутой, твердый подбородок, чуть нахмуренные темные брови и смелый ясный взгляд говорили о сильном, волевом характере. Во всей его фигуре было что-то богатырское. На счету у Харченко имелось уже немало боевых подвигов, но совершал он их просто, без рисовки, как самое обыкновенное дело. И если кто-то из партизан начинал при нем рассказывать о его боевых делах, Михаил обычно сердился.

— Да перестаньте вы! —возмущался он. — Другого. разговора не нашли. — И с этими словами уходил из комнаты.

Катя Сталидзан занялась было вышивкой. Из лоскута красной материи она смастерила кисет и теперь вышивала желтой ниткой какие-то слова.

— Катюша, жениху на память готовишь? —допытывался Вася Егоров. — Это кому ж такое счастье улыбнется? Не мне ли? Какую букву-то вышила? «П»? Павлуша, пляши, не иначе, как тебе.

Катя отложила кисет, достала из мешка потрепанную, без обложки книгу и углубилась в чтение. Но разве от балагура Егорова спасешься?

— Катя, брось книгу, зачитаешься. Про любовь что-нибудь нашла? Ну, конечно, женщины других книг не читают.

В избе было жарко натоплено. Василий Филиппович Игнатов, как отрекомендовался задержанный нами крестьянин, снял шапку, перекрестился на образа и сел. Ровный пробор, как белая ниточка, делил пополам его темные густые волосы. Родом Игнатов был из деревни Острый Камень, а шел сейчас из Белебелки.

— Как вы туда попали? —спросил Александров.

— А вот как. —Игнатов полез за пазуху и вытащил оттуда бумажный сверток. — Я от имени общества ходил. Народ меня послал. Прошел такой слух, что в Белебелку какой-то человек с самолета спустился, с самого Ленинграда прилетел. А у нас в селе нет такой семьи, чтобы в Ленинграде родственников не имела. Я и сам в Питере жил, на «Треугольнике» работал. А теперь у меня там дети родные — дочка и сын. Да два сына в армии. Как есть все потомство в отлучке. Остались со старухой вдвоем. И вечером спать ложимся — о них думаем, и утром встаем — вспоминаем. Как-то они там? Изболелись прямо. Хорошо, что невестка Анисья с внучкой у нас оказалась. Вроде повеселее. А тут такие слухи пошли нехорошие. В деревне листовку немецкую нашли. Про Ленинград. Скажите-ка вы, бога ради, неужто и взаправду не выстоял, сдался?

— Кто?

— Да Ленинград-то.

— Ты что, отец? Немцам поверил? —не утерпев, сердито поднял густые брови Харченко.

— А эта... листовка? —старик растерянно и удивленно смотрел то на одного, то на другого партизана/— Устарела эта листовка, с большим опозданием к вам попала. Ее Гитлер впрок заготовил, когда думал в два месяца Советский Союз захватить. А вышел пшик. Лишний расход бумаги. Будь спокоен, папаша, не видать немцам Ленинграда как своих ушей.

Василий Филиппович все еще не верил.

— Сынок, а ты правду говоришь?

— Неужели я старого человека обманывать буду?

— Верно, папаша, в Ленинграде немцы не были и не будут, — подтвердил Дурнев, чувствуя, что полушутливые ответы Харченко не убеждают старика.

— Вот как? Ну спасибо, милые, спасибо, родные. А мы-то, неразумные, чуть в панику не вдарились. Одного только не понимали: уж коли взят Ленинград, так зачем немцы про голод в нем пишут? Страхи нагоняют. Будто там люди цельными семьями умирают от голода. Говорят, даже похоронить некому. Тоже, небось, брехня?

Дурнев замялся. Как ответить старику? То, что в Ленинграде очень тяжело с продовольствием, он слышал. Догадывался, что там не обходится и без смертей. Но надо ли об этом говорить населению? Сердце говорило — скажи всю правду. А язык не поворачивался выговорить «да». Скажешь старику о голоде в Ленинграде — расстроится, будет еще больше убиваться о своих родных, думать об их судьбе.

— Насчет голода, папаша, они тоже перехватили. Конечно, с продовольствием там туговато, хлеба вдоволь люди не едят, живут впроголодь, но... не умирают...

Василий Филиппович задвигался, закашлял, словно у него поперхло в горле.

— Не едят, говоришь? Нехватка? Вот беда какая. Как же они там, без хлеба?

Старик проглотил слюну, встал и, часто покашливая, направился к порогу, чтобы скрыть от партизан свою слабость. Видимо, он представил тяжелую жизнь своих детей и внуков в осажденном Ленинграде.

А мы взяли из его рук немецкую листовку, пригляделись. Да, это она, та самая бледно-розовая листовка, которая была сброшена немцами еще прошлой осенью. В то время она наделала немало хлопот.

Отряд только что выдержал неравный бой, потерял нескольких товарищей. Партизаны тяжело переживали горечь утраты. Утешить себя было нечем. Связи с советским тылом у нас тогда не было. Мы не знали, что делалось в мире. Единственным источником информации была фашистская печать. И вдруг она сообщила, что Ленинград пал. Мы держали в руках немецкую листовку и не верили своим глазам. Там описывалось вступление фашистских войск в город Ленина. На фото рядом с Исаакиевским собором стояли самодовольные гитлеровские офицеры.

Даже среди некоторых партизан эта листовка породила уныние. Тревожное было у всех настроение. Леонид Цинченко, наш командир отряда, задумался. Он видел посеревшие лица партизан, стиснутые зубы, опущенные глаза. Как быть? Люди упали духом. С таким настроением много не навоюешь. Цинченко подозвал к себе парторга.

— Слушай, надо что-то делать. Давай созовем партийное собрание. Обсудим листовку.

В тесной темной землянке, у дымящегося костра приютилась горсточка партизан. Мрачные, неразговорчивые, как на похоронах.

— На повестке дня, товарищи, — начал своим басовитым голосом Цинченко, —один вопрос: «Сообщение гитлеровской листовки о падении Ленинграда». Давайте обсудим, взят ли немцами Ленинград?

Люди удивленно подняли глаза. Такая необычная повестка дня смутила их. Но вот на лицах мелькнула надежда. Оказывается, они тоже могут сказать свое слово, они не согласны с немецким хвастливым заявлением, они еще могут опровергнуть его.

— Нет, я не верю немцам! —отрезал Иван Павлов. — Ложь! Не могут они взять Ленинград. Не могут! Такого еще не было.

— Ленинград — город трех революций, колыбель нашей власти, — волнуясь и нервно сжимая в руках листовку, говорил Иван Туманский. — Его отдать невозможно. Наше командование не допустит. Отдать Ленинград — все равно что оторвать кусок от сердца...

— Но ведь и Киев — тоже кусок. А вот оторвали немцы, — бросил Василий Гранов. — Не по доброй воле сдаются города. Война не спрашивает разрешения.

— Все равно, ложь! —блеснул глазами Павлов. — Ленинград — это не просто город. Это... это — мы с тобой, понимаешь? А попробуй возьми нас.

Люди говорили убежденно, уверяя себя и других в том, что Ленинград не может быть сдан врагу, приводили логические доводы.

Решение вынесли категорическое, вдохновляющее, оно было подсказано сердцем. Постановили: считать, что Ленинград немцами не взят.

— И не может быть взят никогда! — добавил Цинченко и дописал эти слова своей рукой.

Все партизаны поставили под этим решением свою подпись...

— Так что листовочка эта нам знакома, — как бы подведя итог раздумьям, сказал Павлов. Он скомкал листовку и бросил ее в чугунку.

Но разговор о трудностях в Ленинграде омрачил настроение партизан.

Для Павлова Ленинград был родным домом. Там он впервые почувствовал себя взрослым человеком, жил в рабочем коллективе. На улицах и в парках Ленинграда, при свете белых ночей прошла его студенческая юность. Там он впервые полюбил девушку и там же потерял ее...

«Лучше об этом сейчас не думать», — тряхнул головой Павлов и снова стал слушать крестьянина.

У старика оказалось несколько номеров фашистских газет, издававшихся на русском языке. Немцы не скупились на пропаганду. Они печатали свои газеты в Риге, Пскове, Дно, кощунственно называя их — «Правда», «За Родину», «Путь бойца». Для нас эти газеты не были новинкой. За время пребывания в тылу врага мы перелистали много разной фашистской литературы. Тут были и календари, открывавшиеся красочным портретом Гитлера, с набором фашистских цитат и молитв, и даже «Протоколы сионских мудрецов». Что касается газет, то их у  нас было много. Мы даже подшивку у себя завели. Фашисты стремились уверить народ, что с Советской властью покончено, Красная Армия больше не вернется.

Мелькали, рябили в глазах крупные сенсационные за головки, подчеркнутые жирными красными линиями: «Красная Армия разбита», «Москва переживает последние дни», «Советское правительство покинуло столицу и находится в Иране». Потом шли всякие сладенькие, приторные заметки о якобы успокаивающем колокольном звоне, о смирении, о любви к ближнему, о покорности судьбе. Фашисты стремились уверить народ, что с Советской властью покончено, Красная Армия больше не вернется.

«Когда начинается война, первой жертвой становится правда», — вспомнил Павлов народное изречение.

— А где ж сейчас командир ваш, вожак партизанский? — неожиданно спросил Василий Филиппович.

— Какой командир?

— Васильев, Николай Григорьевич.

Мы переглянулись. Откуда мог старик знать командира нашей бригады?

— А ты его знаешь?

— Знаю. Кто ж его не знает? У нас про него много рассказывают.

— А что рассказывают? — оживился Павлов и пересел поближе к Игнатову.

Павлов был влюблен в Васильева. Все ему нравилось в нем. Лишний раз он стремился увидеть Васильева, поговорить с ним.

— За такого можно в огонь и в воду пойти, — говорил он. — Это самый справедливый человек. Ему, как на исповеди, о любом своем поступке расскажешь. Перед ним нельзя врать. Он все равно узнает. Суровый, а в душе лирик больше Есенина. Чем-то на Дзержинского похож. Такой же труженик и бесстрашный солдат, волевой, честный, преданный и прямой. Так же любит дисциплину, жизнь, природу, детей.

Такое сравнение у Павлова родилось не случайно. Феликс Эдмундович был для него идеалом человека. Еще до войны его поразила биография Дзержинского; через кого- то он достал выдержки из его писем, старался подражать ему, воспитывать в себе те же качества. Поэтому, встретив человека, чем-то напоминающего его идеал, Павлов не мог не проникнуться к Васильеву величайшим уважением.

Комбриг первое время не знал Павлова. Партизан в бригаде более тысячи, всех сразу не узнаешь. А потом увидел его в бою, поговорил с ним и крепко запомнил этого храброго парня.

И когда ему доложили однажды почти невероятный случай о том, что один партизан ворвался в немецкое полицейское управление и расстрелял из автомата его персонал, Васильев спросил:

— Кто этот партизан?

— Иван Павлов.

— Тогда верю. Такие не лгут. — Как кругом?

— А так. В Белебелке стоят, в Великом Селе тоже, говорят, и в Скрипливку пришли. Да и здесь они недавно были.

Расспросили хозяйку. Та подтвердила: приезжали. Чуть свет вкатились в одних гимнастерках. Выскочили из машины, автоматы на животах — и давай стрелять по оврагу. Партизан искали. А когда не нашли, стали мирных людей опрашивать. Троих убили. Одного — зачем солдатские штаны носил. Кузнеца схватили за то, что руки обожженные: ты, говорят, наверно, гранаты бросал. А третьего вообще без причины, какое-то грубое слово им сказал.

...Каждые три часа сменялись посты. Часовые зорко несли боевую службу. Немцы не показывались.

Пользуясь спокойной обстановкой, мы приводили в порядок свое хозяйство. Я не забывал обязанностей редактора «Боевого листка». В свободное от караула время достал походную, сделанную из гильзы чернильницу и, присев у стола, начал писать очередной номер нашей партизанской стенной газеты.

Павел Дурнев успел провести беседу о том, что значит выполнять воинский долг.

— Человек, нарушивший присягу, не достоин жить на земле, — заканчивал свою беседу Дурнев. — Его будет преследовать даже собственная тень. Уже ничто не порадует этого человека в жизни. Позорный проступок будет жечь его душу. Зато как приятно смотреть на мир открытыми и честными глазами, вдохновенно трудиться, любоваться восходами солнца, вечерней зарей. Тогда все кажется светлее и ярче. Вот так, дорогие ребята.В полдень наш заботливый завхоз Василий Петрович организовал нам вкусный обед, и мы ходили по двое в указанные им крестьянские дома. Сам он отправился один и потому не избежал наших колких шуток.

— Без свидетелей обедать ходишь, Василий Петрович. Что-то подозрительно. Уж больно хозяйка в том доме молодая.

Василий Петрович неловко и растерянно поглядывал по сторонам, ища защиты, и, не найдя ее, обратился к Александрову:

— Иван Александрович, им делать нечего, вот и зубоскалят. Прикажи им сухари перебрать. Пусть наведут порядок в своих вещевых мешках.

Александров был неравнодушен к продовольственным делам и тут же дал распоряжение заняться сортировкой сухарей.

— Запас сухарей никогда не помешает, —строго сказал он. — Оторвешься от своих — с голоду не умрешь.

У Александрова всегда было запасено больше продуктов, чем у других. Он особенно боялся голода.

В первые месяцы войны Александрову пришлось часто недоедать. У нас тогда не хватало продовольствия. Садясь обедать, мы каждый раз делили на равные дольки свой жалкий паек. Распределяли его наичестнейшим образом. Кто-либо из партизан отворачивался от стола, а другой, указывая то на одну, то на другую дольку пальцем, спрашивал: «Кому?». Отвернувшийся называл фамилию. Дольки были настолько малы, что никто не чувствовал себя сытым. Каково же было Александрову, чей организм требовал, по крайней мере, в полтора раза больше?

Постоянно недоедая, Александров решил сам заняться заготовкой продуктов. Однажды он проник на двор, где немцы охраняли отобранный у населения скот и взвалил на плечи барана. Можно себе представить его досаду, когда на полдороги баран ловко вывернулся и убежал обратно. Опасно было идти второй раз к немцам за мясом, а Александров пошел. Весь отряд благодарил его тогда за хорошее меню.

Был с ним и такой оригинальный случай. В бою у села Сопки буханка хлеба, по существу, спасла ему жизнь. Носил ее Александров в полевой сумке. Мороз был страшный, хлеб промерз. Ударила немецкая автоматная пуля в сумку, да и застряла в хлебе. Вспомнив сейчас об этом, Павел Дурнев попросил:

— Покажи-ка свою реликвию, Иван Александрович.

Павел держал на ладони маленькую тупорылую пулю, чуть помятую у основания, и вслух рассуждал:

— Вот как нелепо и жестоко устроен мир. Никак в голове не укладывается. Живет человек. Хороший человек. Я имею в виду настоящих советских людей. Вот он живет, богатый думами и замыслами, планы на будущее строит, творит, радуется, любит... И вдруг—пуля, вот этот кусочек свинца, ударит — и нет человека. И весь этот огромный мир чувств, идей, планов, надежд — все рушится. А ведь он, этот человек, такие хорошие дела делал бы...

— Он и на войне хорошие дела делает, Павлуша, — мягко сказал Павлов. — Ты эго лучше меня понимаешь. За такое дело боремся...

— Да-а-а, — мечтательно протянул Дурнев. — За такое дело и жизни не пожалеешь.

Потом они ушли за занавеску и повели задушевный разговор.

Дурнев прочитал страничку из своего дневника, Павлов — из своей записной книжки, куда он тщательно заносил меткие выражения и афоризмы. Видно, сошлись люди характерами.

— Хочешь я тебе из письма Дзержинского прочитаю? — спросил Павлов. —Самое яркое. Слушай. «Быть светлым лучом для других, самому излучать свет — вот высшее счастье для человека, какого он только может достигнуть. Тогда человек не боится ни страданий, ни боли, ни горя, ни нужды. Тогда человек перестает бояться смерти, хотя только тогда он научится по-настоящему любить жизнь». Ну как? Здорово, а?

— Очень хорошо сказано.

— А вот еще. «Я не умею наполовину ненавидеть или наполовину любить. Я не умею отдать лишь половину души. Я могу отдать всю душу или не дам ничего». Все или ничего! Вот прямолинейная душа! Никаких компромиссов.

«А ты любишь музыку?» —неожиданно спросил Павлов, круто повернувшись к Дурневу. —Знаешь арию Игоря? Ну-ка, давай споем. Только тихо.

И два густых баска вполголоса запели:

О дайте, дайте мне свободу,  Я свой позор сумею искупить...  Я Русь от недруга спасу...

— А вот и я, прямо на концерт, — весело загудел Вася Егоров, распахнув дверь и впустив в избу густые клубы морозного пара. — Да еще не один, а как положено, с дамой.

Все обернулись. Действительно, у порога стояла, словно вышедшая из сказки, красивая девушка. Стройная, высокая, с поседевшими от мороза волосами. Брови темные, изогнутые, чуть заметные ямочки на щеках. На редкость выразительное лицо! На голове поверх шляпки — узорная косынка. Аккуратная шубка оторочена белым мехом. Снегурочка!

— Это откуда же? —только и мог сказать Александров.

— С неба свалилась, — по-своему пояснил Вася. — Я по дерюге весь допрос снял. Фамилия — Осокина. Живет в Дедовичах, молодая, мужа не имеет, ходит с немцами под ручку. Вот и вся ее биография.

Девушка строго и осуждающе скосила глаза на Васю.

— Что, неправда?

— Конечно, неправда. Я бы на вашем месте из уважения к женщине не позволила говорить такие глупости.

— Хе, из уважения, — ухмыльнулся Вася. — Это за что же уважать, извольте у вас спросить? За хорошее отношение к немцам, так что ли? Или за красивые глаза?

— Глаза — зеркало души, — не растерялась девушка.

А глаза у нее были действительно чудесные: светло-карие, большие, умные. Залюбовался ими даже Александров, человек, далекий от увлечений.

— Повезло тебе, Вася, — шутили мы. —Такую красавицу встретил. Да за нее не три часа, а целых шесть отстоять не жалко.

Из беседы выяснилось, что раньше Осокина работала в одной из средних школ Ленинграда. Война захватила ее во время летних каникул в Дедовичах, где она и осталась у престарелых родителей. Нигде сейчас не работает, ухаживает за стариками.

— И за немцами, —опять ядовито вставил Егоров.

— Да перестань ты! — одернул его Александров. — Как вы сюда попали? Ведь живете вы в Дедовичах?

— Да, а сейчас иду из Холстинки, там моя сестра замужем. Ходила навестить ее.

— Так. Да вы садитесь. Что же вы будете делать дальше? У нас не останетесь? Молодая, здоровая, шли бы к нам в отряд.

— Зачем? — улыбнулась девушка, присаживаясь на предложенный ей стул. — Что я здесь буду делать? Я и там себя неплохо чувствую.

— Вот как? Нечего с нами делать? А учили тебя для чего? —сразу перешел на «ты» Александров.

— Ну, не учили же меня воевать. Да и какой из меня воин. Я даже автомат держать не умею. Вы ж видите...

— Видим, видим... —уже сквозь зубы проговорил Александров.

— А и верно, шла бы к нам, —сказал примирительно Вася. — А то мы за тобой и в Дедовичи придем. — А сам подумал: «А вдруг и в самом деле придем?» — Ты, может быть, командира боишься? Он человек смирный. Когда спит, мимо него можно смело с палкой пройти. Как зовут- то тебя?

— Людмила.

— Людмила... Имя хорошее, и девушка, как картинка. Вот только с сознанием не в ладах... Жаль, что мне на пост идти, — задумчиво сказал Вася. Еще раз взглянул на девушку и, хлопнув дверью, вышел на улицу.

Никто из нас не заметил, как сильно взволновало появление Людмилы Ивана Павлова. Вот он, отдернув занавеску, взглянул на девушку. Та чуть вздрогнула, повернула к нему свое разрумянившееся лицо, но потом, как бы заторопившись, быстрым движением руки поправила косынку, спрятала выбившийся локон и отвела взгляд в сторону.

— Здравствуй, Людмила! —глядя в упор, отрывисто поздоровался Павлов.

— Здравствуй.

— Вот не знал, не думал, что тебя здесь встречу.

— Я тоже не думала.

— А вы что, знакомы? —спросил командир роты.

— Знакомы, Иван Александрович, даже очень близко знакомы. Учились вместе в Ленинграде. Правда, было это в юности, давно... А годы все меняют... меняют и людей...

Нет, не все изменили годы в душе Павлова. Не прошло, не выветрилось из сердца то сильное чувство первой любви, которое он питал к этой девушке. Может быть, и жили бы они вместе, рука к руке, сердце к сердцу, если бы не воля родителей, которые отговорили Людмилу от замужества. Павлов, получив отказ, поспешно уехал из Ленинграда на постоянную работу в район.

Сначала хотел было жениться, думал, так легче будет забыть Людмилу, но не решился, понимая, что семья, не скрепленная настоящим чувством, рано или поздно распадется. Так и остался один. Война захватила Павлова на посту редактора районной газеты.

— Почему ты не хочешь идти к нам? — тихо спросил он девушку.

Людмила боролась с собой. Видно было по ее глазам, что она хотела сказать что-то иное, а язык опять повторял один и тот же ответ:

— Какой же из меня воин? — и многозначительно добавляла: — Так надо...

Павлов, не спуская глаз с Людмилы, с негодованием думал: «А ведь как ей верил! В лицо посмотрю, бывало, и думаю: с такой можно идти на край света, она любые испытания вынесет, не уронит свою честь. Выходит, ошибся...»

Как ни привлекательна была девушка, но партизанский закон распространялся и на нее. «Снегурочку» отвели в соседний дом и приказали ей никуда не уходить.

На досуге мы поближе познакомились с Васей Егоровым. Этот светловолосый парень с мягкими чертами лица, с веселыми, как у девушки, ямками на щеках удивлял нас все больше и больше. «Рядовую» фамилию — Егоров, которая, по мнению Васи, не соответствовала его натуре, он заменил более подходящей. — По возможности прошу не называть меня Егоровым, — сказал вдруг Вася. — Я дал себе другую фамилию — Толчишкин.

Тут же Вася поведал нам историю своей второй фамилии и воинского звания. С первых дней войны Егоров находился в рядах Советской Армии. Часть, в которой он состоял, попала в окружение. Лесами и болотами пришлось выходить к своим. Но свои уже отступили. Солдаты не знали, что делать дальше: одни считали — надо пробиваться через фронт, другие готовы были притаиться в деревне и выжидать, что будет. Надо было положить конец разногласиям. Вася взял командование на себя. Он собрал группу и объявил:

— Я капитан. Фамилия моя Толчишкин. Прошу любить и жаловать. А главное — слушаться. Предупреждаю: за неподчинение буду расстреливать. Ясно? А сейчас приказываю выходить к партизанам. Надо искать их в лесах. Не найдем — будем действовать самостоятельно.

Порядок был восстановлен. Солдаты охотно козыряли Толчишкину и четко выполняли его приказания. Так и пришли они в полном составе в партизанский отряд. Тут только Вася признался своим друзьям:

— Прошу прощения, допустил маленькую неточность в биографии. Звание мое — рядовой, гражданская фамилия — Егоров. Но звать можете Толчишкиным. Не возражаю.

Почему Вася переменил и отчество, назвался Даниловичем, в то время как его отца звали Егором, — никому не известно.

...День был на исходе, а мы все продолжали нести свою боевую вахту в ничем не примечательном селе. К двум задержанным прибавилось еще несколько человек. Наиболее интересных людей привел Харченко. К нему на пост пришли трое военнопленных. Узнав, что все трое бежали из Порхова, Александров задумался:

— Тут дело посложнее. Дурнев! Ты политрук, к тому же учитель, тебе и карты в руки. Разберись, влезь внутрь, проникни в душу этих людей.

И Дурнев разобрался. Он узнал, что двое были взяты в плен при обычных в первые месяцы войны обстоятельствах. Часть, в которой они служили, попала в окружение и пробивалась к своим. В бою оба получили ранения и были схвачены гитлеровцами. Их бросили в лагерь, истязали, морили голодом. — Вначале мы хотели покончить с собой, такое решение у нас зрело, — рассказывали пленные, — но потом отказались от него. Рассудили так: шлепнуть себя никогда не поздно. Но зачем? Разве это единственный выход? Если я верю в себя, ни под какими пытками не согнусь и могу принести пользу своей Родине, — зачем же спешить со смертью? Нет, мы решили бороться. Договорились бежать и пробиваться к своим. Побег удался. И вот мы у вас...

Третий и самый молодой — Коля Балабанов — тоже пришел из Порхова, но не из лагеря, а из немецкой тюрьмы.

...Вечером Павел Дурнев писал в своем дневнике: «14 февраля. О тех, кто сегодня пришел к нам из-за колючей проволоки. И прежде всего о Коле Балабанове. Это молодой безусый юноша с трогательно чистыми глазами. Родом он из Белозерска. Там остались его родители, о которых он ничего не знает. Я не мог без волнения слушать, как Коля рассказывал о своей матери...

— Если бы моя мама знала, где я сейчас! —сказал Коля. — Как бы она обрадовалась!.. А вы меня не расстреляете? — вдруг спохватился он. — Фашисты говорили, что партизаны убивают всех, кто побывал в немецком лагере.

— Нет, Коля, — по-отцовски сказал я ему. — Таких мы не расстреливаем.

Надо было видеть, как просияло его лицо, как ожили его серые, в густых темных ресницах глаза...»

Когда Павел Дурнев прочитал нам свежие странички из своего дневника, мы подумали и о нем самом. Ведь и у него где-то остались родные: жена, трое детей. Они тоже ночами с тревогой думают о нем. Из Острова Павел Дурнев ушел в числе последних, когда шестого июля сорок первого года фашистские войска почти с ходу заняли город. Он уже успел увидеть много геройских смертей, сам чуть было не поцеловался с холодным свинцом, но нигде не струсил, не пал духом. Чиста его душа. А ведь это ценнее всего, когда человек дорожит своей честью, свято бережет ее, когда не приказ и не страх перед ответственностью ведет его на боевые дела, а внутренняя сила и незапятнанная совесть.

...В полночь к нашему головному посту подъехал всадник. Это был нарочный, доставивший командиру роты пакет. Александров вскрыл конверт, быстро пробежал глазами по написанному и объявил:

— Задержанных можно отпустить, кроме трех военнопленных...

Командир отозвал в сторону Дурнева и посоветовался:

— Как ты думаешь, не отпускать ее? Давай захватим с собой. Молодая, дерзкая. Живет в Дедовичах, идет со стороны Белебелки. И там и тут немцы. Мало ли что. Я знаю, что Павлову это неприятно, но доверяться слишком тоже нельзя.

— Не надо рисковать. Возьмем с собой — тихо сказал Дурнев.

— Кроме трех военнопленных, —повторил Александров, повернувшись к партизанам, — и Людмилы Осокиной. Посты снять! Засада кончилась. На льду Краснодубского озера все завершилось благополучно. Наша охрана больше не нужна.

— А что было на льду озера? —как загипнотизированные, уставились мы на Александрова.

— Вот вам нарочный расскажет.

Мы обступили приезжего:

— Говори, в чем дело?

И нарочный рассказал...

ГЛАВА ВТОРАЯ

НА ЛЬДУ ОЗЕРА

На льду Краснодубского озера горели костры. Желтые языки пламени прорезали ночной мрак, освещая ровную холодную скатерть снега.

Партизанская рота работала здесь около суток, превращая озеро в полевой аэродром. Упругий колючий ветер пронизывал до костей, с разбега налетал на приготовленные кучи соломы, заламывал верхушки крепко связанных ржаных стеблей. Партизаны то и дело вслушивались в дальние раскаты фронтовой канонады. Они ждали посланцев с Большой земли. И как только донесся знакомый гул советского самолета, сразу вздули костры.

Самолет сделал круг и, накренившись на бок, круто пошел вниз. Это был самый маленький и самый удобный для партизан самолет У-2. Он не нуждался в больших аэродромах. Всякая мало-мальски подходящая площадка могла стать для него местом взлета и посадки. Вот и сейчас, миновав линию фронта, оставив позади Демянск и Залучье, наш партизанский «кормилец», как ласково называли мы этот самолет в тылу врага, уверенно приземлился на небольшом расчищенном пятачке озера.

Теперь он шел, касаясь снежной дорожки, по-утиному покачиваясь из стороны в сторону. Остановился, вздрагивая, как разгоряченный после долгой скачки конь. Партизаны вскочили и бросились навстречу желанным гостям. Придерживая висевшие на ремнях гранаты и пистолеты, они спешили поскорее увидеть и услышать людей с Большой земли.

Из машины, не торопясь, вышел невысокий, перетянутый ремнями человек в меховых унтах. Голову его облегал кожаный шлем. С боку висела туго набитая полевая сумка. Это был Алексей Никитович Асмолов — начальник партизанского отдела Северо-Западного фронта. Во вражеский тыл он прилетел впервые. Следом за ним от самолета отошел плотный, коренастый, но удивительно подвижный Алексей Алексеевич Тужиков, его заместитель, уже хорошо знакомый партизанам. Оба они работали в прифронтовом городе Валдае. Их отдел подчинялся Военному Совету фронта, а также Ленинградскому штабу партизанского движения, во главе которого стоял секретарь обкома партии Михаил Никитин.

Первым к самолету подбежал Семен Засорин, чубатый, похожий на казака, партизан.

— Братцы, полковой комиссар! —удивленным полушепотом выпалил он, увидев четыре «шпалы» на петлицах под распахнутым полушубком гостя.

Посыпались вопросы:

— Каково положение на фронте?

— Что слышно о Ленинграде?

Асмолов вынул из вещевого мешка несколько пачек папирос, предложил партизанам:

— А ну, ребята, закурим в честь встречи! А потом и поговорить можно.

Партизаны задымили, зашумели, похваливая советские папиросы, которые были особенно приятны после слабого трофейного «эрзаца».

— А вот и комбриг! — сказал кто-то.

— Конечно, комбриг! — подтвердил Тужиков. — Его за версту узнать можно.

Через аэродром, крупно шагая, спешил к самолету высокий человек в черной длиннополой шубе. Асмолов узнал в нем Николая Васильева. Позади, еле поспевая за комбригом, торопливо шел Сергей Орлов.

— Привет хозяевам! — крикнул Асмолов и крепко обнял комбрига.

— А это комиссар. Вы, кажется, не знакомы? — спросил Васильев.

— Догадываюсь, — обнимая Орлова, сказал Асмолов. — Политический руководитель Партизанского края! Так называют вас в Смольном.

— Вы шутите! — смутился Орлов.

— Нет. Всерьез говорю. Представители обкома так и сказали: передайте, говорят, Орлову, что он заслужил такую оценку.

К самолету стекалось все больше народу. Как ветерок, плыл среди партизан шепот:

— Сам комбриг встречает — шутка ли?

— Будет дело. Ребята, готовь патроны! Не иначе как задание привезли.

— Говорят, они от Жданова приехали. Из Ленинграда!

— А может, из Москвы?

С самолета вместе с боеприпасами сняли тяжелый оцинкованный ящик. В нем что-то позвякивало, перекатывалось. «Оружие», — подумали партизаны, не догадываясь о том, что в этом ящике лежал другой, не менее ценный груз.

Тем временем самолет готовился в обратный рейс. Партизаны бережно уложили в него двух раненых, погрузили захваченные в бою фашистские документы. Летчик включил мотор. Самолет затарахтел, напоминая своим гулом трактор. Сильный порыв ветра забросал партизан хлопьями густой снежной пыли.

Покачивая крыльями, самолет тронулся с места. Сначала он катился медленно, потом все быстрее и быстрее, легко подпрыгивая, чуть касаясь земли. Вот он оторвался от снежного поля и стал набирать высоту. Летчик прощально помигал бортовыми огнями и вывел машину на заданный курс. Асмолов, Тужиков и все собравшиеся партизаны напутственно помахали вслед шапками.

— Ну, а теперь в лес, в наш родной дом. В лагерь! — сказал комбриг.

— Породнились вы с лесом, — усмехнулся Асмолов. — А ведь раньше, небось, родным домом город или деревню считали. Верно? Не пора ли снова подумать об этом, командир?

Асмолов и Тужиков уже садились в сани, когда к Васильеву подбежал запыхавшийся старик.

— Николай Григорьевич! —проговорил он, поблескивая бойкими, совсем не стариковскими глазами. — Дозволь гостя повидать.

— А, Илья Петрович! Ну, повидай, повидай, если уж тебе так хочется. — Комбриг тепло улыбнулся и, обращаясь к Асмолову, сказал:

— Алексей Никитович, это наш добрый помощник Илья Петрович Гришин. Он, можно сказать, партизан без отрыва от производства. Живет в деревне, а для нас большие дела делает. Да, Илья Петрович, а как ты сюда попал? Кто тебе сказал?

— Прошу прощения, товарищ комбриг, — начал оправдываться Гришин. — Никто не сказал. Шел я мимо озера, слышу — гудит. Наш, думаю, потому я свой самолет где хошь узнаю. Фашист как гудит? С визгом, будто ему кто на хвост наступил. И гул у него злой, грубый. А наш гудит ровно, спокойно, словно он не на войну летит, а почту везет. Ну вот, чувствую, что самолет наш. А тут костры вспыхнули. Посадка началась. Я и прибежал. Ну, как там, товарищ начальник, на фронте-то? Говорят, и на Северо-Западном немца скоро с места сдвинут. Правда?

— Правда, отец, правда! Садись-ка, поедем. По дороге расскажу.

Асмолов помог Гришину сесть в санки. На первой подводе поехали Тужиков и Орлов, на второй — Васильев, Асмолов и Гришин. Тронулись все враз. Лошади с ходу понеслись рысью.

В россыпи февральских снегов лежала земля. Ударивший после метели морозец покрыл деревья зернистым инеем. Облитые светом луны, курчавились седые кусты ракиты. Небо было испещрено звездами.

Откинувшись на спинку саней, Асмолов смотрел вперед. Его беседа с Гришиным продолжалась недолго — старик проехал несколько километров и сошел у дороги, ведущей к его селу. За спиной жарко дышали кони: то партизаны спешили за своим комбригом. Тишина казалась невозмутимой, осязаемой.

Вот он, Партизанский край! Край, о котором будут складывать легенды. Девять тысяч шестьсот квадратных километров полей и лесов, четыреста деревень и сел охраняли ленинградские партизаны. На временно оккупированной исконно русской земле прочно стоял непокорившийся врагу обширный советский остров — своеобразная лесная республика.

Этот край Асмолов знал лишь по своей штабной карте. Южнее озера Ильмень, за извилистой полосой фронта, лежала окрашенная голубоватой краской просторная зона озер и болот. По ней бежала неторопливая Полисть. Дальше на запад простиралась сплошь зеленая, прорезанная тонкой жилкой реки Шелони зона лесов.

Здесь-то, по берегам Шелони и Полисти, на зеленом лесном массиве и на голубоватой ряби болот и раскинулся Партизанский край. Он лежал в четырехугольнике между Старой Руссой и Дно на севере, между Бежаницами и Холмом на юге. Край простирался на сто двадцать километров по фронту и на девяносто километров вглубь, занимая земли Дедовичского, Белебелковского, Ашевского и Дновского районов.

Знали о Партизанском крае и немцы. На их штабной карте, перехваченной нашими войсками, он был заштрихован красным карандашом. Во все четыре стороны расходились от него жирные стрелы. Они показывали направления партизанских ударов. Пики стрел упирались в железные и шоссейные дороги, указывали на города и районные центры. Обстановку на карту нанес сам генерал-фельдмаршал Риттер фон Лееб.

Власть в крае принадлежала партизанам. Руководящим центром был штаб бригады. Работу с населением и все гражданские дела вели созданные в четырех районах тройки по восстановлению Советской власти в тылу врага. Они выполняли функции райкомов партии и райисполкомов.

Край возник не по приказу, а как необходимость, как проявление жизненности нашего строя. Народ сам изгнал фашистских ставленников — деревенских старост и волостных старшин, полицейских и немецких охранников — и стал по-прежнему жить по советским законам и порядкам. Крестьяне выполняли государственные поставки, доставляя продукты сельского хозяйства в лес, к партизанам. Работали сельские Советы и колхозы, школы и избы-читальни. Правда, на их зданиях не было пока вывесок, не объявлялись заранее сессии и заседания, а председатели сельсоветов из-за предосторожности ночевали то в одной деревне, то в другой, — но такова уж обстановка вражеского тыла.

«Нет, не удалось врагу покорить наш народ», — размышлял Асмолов. Он давно хотел побывать в этом крае, но все не удавалось. Вместо него летал сюда Тужиков. Теперь и ему представился удобный случай. Перед вылетом Алексей Никитович имел беседу с работниками Ленинградского обкома партии и был принят представителем ставки Верховного Главнокомандования на Северо-Западном фронте. Облеченный полномочиями, он вез в тыл врага оперативные распоряжения.

Николая Григорьевича Васильева — командира Второй бригады, военного руководителя Партизанского края — Асмолов знал хорошо. Он познакомился с ним еще в первой половине июля сорок первого года, когда фашистские банды подкатывались к Новгороду. Случилось это так.

В Новгородском Доме Советской Армии, начальником которого работал Васильев, шла эвакуация. Васильев проводил ее энергично, торопясь поскорее освободиться от этого, как ему казалось тогда, «непервостепенного» дела, и получить новое назначение. В это время здесь же разместился и Асмолов. Он формировал аппарат партизанского отдела.

Васильев заметил, что во дворе происходит какое-то необычное оживление: приходят и уходят незнакомые ему люди. Одни одеты в гражданское, другие — в военное. Эти люди вооружались, обучались здесь же во дворе, затем группами уезжали куда-то на машинах. Повсюду кучами лежали гранаты, винтовки, пистолеты, продовольствие, обмундирование.

Однажды Васильев не выдержал, подошел к Асмолову и удивил его неожиданной просьбой:

— Товарищ полковой комиссар, пошлите и меня туда.

— Куда? — еще не зная, догадывается ли Васильев о том, какие части формируются здесь, спросил Асмолов.

— Думаю, что не ошибся. К немцам, под Старую Руссу.

Асмолов улыбнулся: он уже давно наблюдал за энергичной работой Васильева и сам подумывал о том, чтобы взять в ряды партизан такого способного командира.

— А вас отпустят?

— Если попросите, отпустят.

Познакомился с Васильевым и секретарь Ленинградского обкома партии Шинкарев, который возглавлял в то время оперативную группу по организации партизанского движения в южных районах области. Вскоре Военный Совет Северо-Западного фронта назначил Николая Григорьевича Васильева командиром Второй партизанской бригады. Начальником штаба был утвержден заместитель Васильева по довоенной службе Александр Афанасьев.

Комиссара бригады Сергея Орлова Асмолов знал лишь понаслышке. До войны Орлов работал в Порхове секретарем райкома. Назначение на пост комиссара он получил от Ленинградского обкома партии.

В конце июля вожаки бригады вместе с Шинкаревым и Асмоловым прибыли в леса восточнее Старой Руссы. Здесь уже действовали первые отряды партизан. На их базе и зародилась Вторая бригада. За короткий срок она объединила партизан Порхова и Дно, Дедович и Пожеревиц, Белебелки и Поддорья, Сошихина и Славкович. Вместе с представителями Ленинградского штаба партизанского движения Асмолов повседневно направлял действия бригады, ее диверсионных групп и отрядов.

С тех пор прошло более полугода. Находясь в суровой обстановке, в постоянном окружении противника, бригада выросла в мощное воинское соединение, приобрела большой боевой опыт. В ее рядах сражалось около двух тысяч бойцов. За их плечами уже были крупные операции: налеты на железнодорожные станции Судома и Плотовец, разгром фашистского гарнизона в Яссках, совместные бои с войсками Северо-Западного фронта за город Холм...

В сообщениях Советского Информбюро все чаще и чаще говорилось о славных делах отрядов, действовавших под командованием В. и О. Вся страна знала о том, что где-то на юге Ленинградской области, то ли у Пскова, то ли у Дно, живет и борется непокоренный советский район.

Резкий окрик прервал раздумья Алексея Никитовича.

— Стой! Кто едет?

Из-за поворота дороги, из темноты вынырнула смутно различимая фигура человека.

— Свои! — крикнул Орлов.

— Пропуск!

— Псков.

— Пуля! Проезжайте.

Немного спустя новый окрик опять остановил подводы. Он раздавался теперь в самых неожиданных местах, где, казалось, не было и признака живого человека: то из-за угла разрушенного дома, то из-за разросшегося кустарника, то из-за сосны у поворота дороги.

— Поистине советский район в тылу врага! — Асмолов тепло похлопал Васильева по плечу. — На душе радостно — фашистский тыл перестал быть фашистским. Попробуй, пройди завоеватель по этой земле! Тут его на каждом шагу встретит пуля!

— Посты и дозоры несут не только партизаны, — проговорил Васильев. — В деревнях эту обязанность взяли на себя местные жители. Они понимают, что у партизан и без того хватает дел. В эту ночь, например, нет никакой операции. Выходная ночь, можно сказать. А двести человек ушло на задание. Ночная вахта! Кто по эшелонам, кто провода «потрогать», кто по дорогам...

Серая громада усыпанного инеем леса поглотила сначала ехавших впереди конных разведчиков, потом легкие санки, увозившие командование бригады и гостей, а затем в грузные подводы с боеприпасами. В лесу было тихо. Глухое ворчание артиллерии едва долетало сюда с фронта. Но и здесь чувствовалась та же настороженность и напряженность.

Вот и лесной лагерь — сердце Партизанского края, его боевой штаб. Все устремлялось к нему. Сюда шли, пробираясь глухими зарослями, невидимые связные. Они доносили о положении дел, а отсюда уходили с ясными и четкими приказами.

Внешне лагерь был похож на лесной городок. Со всех сторон к нему тянулись широкие партизанские тропы. В густой чаще леса притаились, прижавшись к коричневым стволам сосен, низкие, на половину опущенные в землю, жилища. Над крышами по-домашнему курился дымок.

У каждой землянки — свое название: «бригадная» — в ней жили Васильев и Орлов; «штабная» — там размещался штаб бригады; «ротная». Многие землянки выполняли роль служебных помещений. Тут были радиостанция, кухня, пошивочная, склад, баня, конюшня.

В лагере жили партизаны отряда «Буденновец» и командование бригады. Остальные отряды, входящие в бригаду, находились в окрестных лесах.

Сколько раз немцы пытались обнаружить этот уголок земли, поросший лесом, врезавшийся острой зазубриной в топкое болото. Над ним нависали с воздуха самолеты, с которых летчики, как коршуны, всматривались в густую сеть леса. Пробирались сюда и предатели, но, вступив на эту землю, оставались на ней навсегда. Иногда немецкие радиолокаторы засекали позывные партизанской радиостанции, пытаясь установить ее координаты. Но тщетно. Много тайн было на партизанской земле. Маскировка лесного лагеря — одна из них.

...Выбравшись из саней, Васильев и Орлов повели гостей к своей штаб-квартире.

С виду эта была обыкновенная, укрытая в чаще землянка с маленьким подслеповатым окошком. Но она особо оберегалась партизанами.

Распряжены лошади, отпущены на отдых приехавшие с озера партизаны. В лагере все стихло. Только с востока чуть слышно доносился орудийный рокот. Порой ему как бы отвечали одиночные винтовочные выстрелы и глухие взрывы мин. Казалось, фронт переговаривался с Партизанским краем.

Наша группа вернулась с задания поздно. Партизаны давно уже спали, и лагерь отдыхал в предутренней тишине. В бригадной землянке все еще горел огонь. Командование бодрствовало. Проходя мимо, мы услышали незнакомый нам мягкий голос. Долетели обрывки фраз.

— Всей бригадой... Конечно, сразу... Это их главная дорога... Закрыть...

«Не иначе, как намечают план действий», — подумали мы.

Командир роты разрешил нам отдохнуть. Сняв с плеч вещевые мешки, но не раздеваясь, мы улеглись на нарах. Однако сон не приходил. У одних еще не прошло возбуждение после похода, другие изрядно выспались в перерывах между дежурствами.

Особенно встревожен был Павлов. Недавнее прошлое нахлынуло на него так неожиданно, так цепко захватило его ум и сердце, что он не рад был встрече с Людмилой.

Его тревожило поведение девушки. Неужто она оказалась мещанкой? А может быть, хуже?

Наконец Павлов не выдержал, встал, поправил стянутый ремнем полушубок и покинул землянку. Встретив Александрова, он узнал, что с Людмилой разговаривает сам комбриг.

«Это хорошо, — с удовлетворением подумал Павлов. — Он ошибки не допустит, разберется до конца».

Все знали Васильева как человека внимательного, чуткого. Знали и сложность его натуры. Васильев был и строгим и мягким в одно и то же время. Лицо суровое, сросшиеся на переносице брови нахмурены, а в глазах — теплота. И на губах еле заметная улыбка. Он мог и пригрозить, и приласкать, наказать и утешить. Он мог, не дрогнув, если этого требовала обстановка, послать бойца на смерть, а потом, наедине с собой, горевать о нем как о родном сыне. Строгости в нем было меньше, чем душевной теплоты. Он считал это своим недостатком, а мы подчинялись ему больше, чем любому, самому строгому командиру.

Нетерпеливое желание узнать судьбу девушки толкнуло Павлова пойти к землянке комбрига. Подойдя к двери, он прислушался. До него донеслись два голоса — мужской и женский. Значит, Людмила еще была там. Сквозь густую хвою тяжелых веток, запорошенных пушистым инеем, робко пробивался синий рассвет. Начиналось утро.

Вдруг Павлов почувствовал, что разговор в землянке окончен. А вот на пороге показалась и Людмила. Она прятала лицо в низко повязанную косынку. Павлов ждал, что вслед за ней выйдет кто-то из охраны. Но дверь больше не открывалась. Тогда он окликнул девушку. Та круто повернулась, замедлила шаг, но не остановилась.

— Людмила! Постой! Тебя отпустили?

— Как видишь, — девушка поспешно уходила дальше.

— Подожди. Значит, все в порядке? Ну остановись же, прошу! Куда ты?

— Так надо! —полуобернувшись, бросила Людмила и пошла вперед. Вот она уже скрылась за деревьями.

Бежать за ней? Нет! Неудобно.

Павлов не любил раздумывать. Он все решал сразу. Так и сейчас. В одно мгновение он принял решение пойти к комбригу.

Васильев встретил его с удивлением.

— Что так рано?

— Товарищ полковой комиссар, — обратился Павлов к сидевшему за столом Асмолову. — Разрешите обратиться к командиру бригады?

— Обращайтесь.

— Скажите, товарищ комбриг, девушка, которая от вас вышла... Вы ее отпустили?

— Да, отпустил.

— Значит, она...

— Она разведчица.

— Как?

— Да, наша партизанская разведчица.

— Наша?!

Павлов не ожидал такого оборота дела. Он растерянно и радостно смотрел на Васильева и готов был расцеловать его за такую новость, но за столом сидели начальник особого отдела Николай Иванов и два представителя Большой земли. Их-то и постеснялся парень.

Комбриг подошел к Павлову и положил ему на плечо руку.

— Вам я могу сказать, знаю, что дальше вас это не пойдет. Осокина — наша агентурная разведчица. Она работает с нами давно и ни разу нас не подвела. Мы ее знаем хорошо. Нам известно даже о ваших прошлых отношениях с ней. Да, да, вы не смущайтесь. Сейчас она ходила по нашему заданию, попала к вам, вы ее задержали. Вы поступили правильно. Но и она — тоже. Таких людей надо оберегать. В целях конспирации мы не называем их имен даже среди своих. В лагере ей, конечно, не следовало появляться. Ну, да ничего. Мы дали ей пароль, она выйдет отсюда как наша партизанка.

— Даже наш командир роты ее не знает, — вставил Павлов.

— И пусть не знает. А сейчас — идите! Спать сегодня не придется!

Васильев сказал это с большим подъемом, и глаза его загорелись. По всему было видно, что предстояла какая-то важная операция.

Павлов пулей вылетел из бригадной землянки и чуть было не сшиб встретившегося на пути Толчишкина.

— Ты что? Никак нормы по бегу сдаешь? —удивился тот.

— Молчи, Вася! —Павлов сдавил Толчишкина в объятиях и поцеловал его в лоб.

Ничего не понимая, Вася пожал плечами и бросил вдогонку:

— Сумасшедший!

Павлов тихо приоткрыл дверь в землянку и на цыпочках, чтобы не разбудить нас, прошел к своему месту. Но мы тоже не спали. Нам все хотелось угадать: какое задание привезли люди с Большой земли и чем порадует нас это синее морозное утро? Ясно было одно: Асмолов и Тужиков прилетели не случайно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ПРОЩАНИЕ С ЛЕСОМ

В лагере все пришло в движение. Торопливо бегали от землянки к землянке связные. Придерживая висевшие на боку пистолеты, спешили к конюшне ординарцы и повозочные.

Отряд «Буденновец», в который входила наша рота, получил приказ сняться полностью. Даже хозяйственникам на этот раз не было сделано исключения. В лагере оставались только больные и несколько женщин. Они. тоже высыпали «на улицу», чтобы проводить своих родных и близких, проститься с ними. Все понимали, что для некоторых это прощание могло стать последним.

Мы спешно перебирали содержимое своих вещевых мешков. Уложив патроны и запас сухарей, белье, кусок мыла и несколько спасенных от гитлеровской «цивилизации» книжек, мы потуже затягивали ремни и взваливали свой ходячий «дом» на спину.

На «Проспекте командиров», как мы называли главную тропу в лагере, выстраивался обоз. Хрустел под копытами лошадей снег, скрипела кожаная сбруя, потрескивали промерзшие санки. Над конскими спинами поднималось легкое облачко морозного пара.

Картина, которую мы наблюдали сейчас, не была для нас новой. Она повторялась всякий раз, как только по лагерю разносилась строгая короткая команда: «На выход!» Так было в один из морозных леденящих дней января, когда бригада получила срочное задание от штаба фронта — нанести удар по городу Холму. Так было и десять дней  назад, в глухую вьюжную ночь, когда партизаны, покинув стоянку, обрушились на фашистское гнездо в Яссках и стерли его с лица земли.

Так было и теперь... И все же этот выезд из лагеря чем-то отличался от обычного выхода на боевую операцию. Даже командир нашего отряда «Буденновец», нетерпеливый и невыдержанный Николай Рачков, вел себя как-то по-иному. Обычно малоразговорчивый, сейчас он, выйдя из землянки и окинув взглядом удачно замаскированные лесные убежища, не то сожалея, не то чему-то радуясь, произнес:

— Ну, прощай, Серболовский лес!

— Наверно, в другой район, товарищ командир? — живо спросил выросший как из-под земли Семен Засорин.

— На большую дорогу! —торжественно ответил Рачков.

— На шоссейную, товарищ командир?

Как бы спохватившись, Рачков бегло взглянул на Засорина и, не ответив, пошел вдоль подвод, придирчиво оглядывая бойцов.

— Вот и пойми: «на большую дорогу», — ворчал Семен, поправляя кубанку и силясь упрятать под нее свой воинственно взбившийся каштановый чуб. — Мало ли на свете больших дорог?

Витя Пареньков, боевой подросток, любимец всего отряда и самого комбрига, тотчас же подошел к Засорину, спросил:

— Ну как? Узнал куда?

— Ничего не узнал!

— Нет, правда, — Витя озорно дергал Засорина за рукав телогрейки. — Говори же, Семен! Узнал?

— А тебе для чего? Не собираешься ли ехать?

— Собираюсь.

— Куда тебе! Живи здесь. Кто-нибудь ведь останется в лагере...

— А я не хочу. Я все равно поеду. Возьми меня на свою подводу. Я спрошусь у командира. Ладно?

— Не выдумывай, никто тебя не возьмет. Небось, не в гости едем. Вон Рачков сказал: «Прощай, Серболовский лес!» Следуя примеру своего командира, мы тоже мысленно стали прощаться с Серболовским лесом и зимним лагерем. Возможно, мы больше никогда не вернемся сюда. От этих мыслей становилось грустно. Привыкли мы к бесхитростному партизанскому уюту, к постоянному шуму сосен над головами, к хрусту валежника. Лес казался нам теплым, уютным, как добрая квартира в мирное время. Сколько прожито, а еще больше пережито в этом просторном лесном доме! Каждая тропка, каждое дерево знакомо.

Сосновый бор! Ты стал родимым домом  Под вечной крышей — куполом небес,  — воспевали мы его в своей партизанской песне.

Здесь мы нашли защиту во время первой вражеской экспедиции против Партизанского края. Здесь прожили самую суровую четверть года — морозную снежную зиму, — совершая боевые походы за десятки километров и всякий раз возвращаясь в лес, будто к своему родному очагу.

На тропе показался Тужиков. Крепкий, плечистый, с веселой добродушной улыбкой на лице, он легко шагал по лагерю. Партизаны любили его. Тужиков был первым посланцем Большой земли в Партизанском крае. Теперь он прилетел сюда в третий раз. Но в нем трудно было увидеть гостя. Казалось, он с первого дня войны находился с нами и давно привык к беспокойной обстановке вражеского тыла. Тужиков заражал партизан неиссякаемым оптимизмом. Вот и сейчас, весело шагая по лагерю, он дымил папиросой и шутливо бросал реплики:

— Ну как, ребята? Готовы? Эх, интересная дорога предстоит!

— Наверно, на железку, Алексей Алексеевич? — попробовал было еще раз узнать Семен Засорин.

— Да нет, что там на железку. На штурм!

«На какой штурм? Опять одни намеки», —с досадой подумал Семен, но приставать не стал.

У штабной землянки собралась большая толпа. Подойдя к ней, Тужиков внимательными глазами ощупывал партизан, кого-то разыскивая.

— Не знакомых ли ищете? — спросил подбежавший Иван Павлов.

— Знакомых! Смотрю, нет ли Петровичей. Они ведь тоже теперь в вашей бригаде?

Павлов кивнул. Он знал: перед войной Тужиков работал секретарем Островского райкома партии. Конечно, ему хотелось теперь повидать своих земляков.

— Сейчас найдем! — Павлов вскочил на груду засыпанных снегом поленьев, привстал на носки и крикнул в толпу: — Егоров! Дурнев! Подойдите сюда!

Из толпы вышли двое: русый, разрумянившийся на морозе Вася Толчишкин и чернявый Павел Дурнев.

— Вот они, неразлучные друзья, всегда вместе! — улыбнулся Павлов.

— А ты фамилии не перепутывай, — успел бросить ему Вася. — Небось, знаешь, как зовут. Был Егоров, да сплыл.

— Ну, конечно, островичи! —обрадовался Тужиков, обнимая бойцов. — Вот ведь где встретились! Смотри-ка, учитель с автоматом, печатник — с десятизарядной винтовкой.

— Ничего не попишешь, Алексей Алексеевич, судьба уж такая, — сказал Толчишкин.

— А дела как? Привыкли?

— Втянулись, —суховато ответил Дурнев. — Даже увлеклись. Хотя, по правде говоря, к войне и привыкнуть трудно. Не вызывает она нашей симпатии. Верите, Алексей Алексеевич, до сих пор по ночам во сне с детишками в школе разговариваю.

— Верю. Но верю и в то, что опять будешь разговаривать. И уже не во сне, а наяву. Да, кстати, мне комиссар рассказывал, что ты дневник ведешь. Это правда, Павлуша?

Дурнев смутился.

— Верно, Алексей Алексеевич. Привык еще в мирное время записывать и сейчас не бросаю...

— Посмотреть можно?

— Конечно, тут секретов нет.

Дурнев достал из планшета толстую, в кожаном переплете тетрадь и протянул ее Тужикову. Тот перелистал несколько страниц, бегло прочитывая отдельные строки.

— Письмо Светлане. Это кому?

— Дочке своей, — Дурнев еще больше смутился. — У нее день рождения был, вот я и написал...

— Да-а-а, — Тужиков помолчал и, посмотрев в глаза Дурневу, добавил: — Вот за них-то, за детей наших, и идет борьба. Чтобы им было хорошо. Ну как вы живете-то, дружно?

— Мы-то? — переспросил Толчишкин. — Да ничего! На все задания ходим вместе. Будь Павел побелее, вроде меня, пас бы за родных братьев принимали.

— Мы и клятву такую дали, — опять заговорил Дурнев. — Жить вместе и умирать...

— Э-э, постой, постой, — перебил его Толчишкин. — Насчет смерти мы клятвы не давали. Умирать — это не наше дело. Пусть враги умирают. А мы будем жить... Вот только Павел по детишкам скучает. Ночи не спит.

— А где они у тебя? — живо спросил Тужиков.

— Сам не знаю, Алексей Алексеевич. Оставались в деревне, под Островом. Не удалось им тогда выскочить. А где теперь — кто скажет?

— Ничего Павлуша, не горюй. Вот подвинемся поближе к Острову и узнаем. А сейчас — в путь, дорогие друзья!

И, похлопав приятелей по плечу, Тужиков расстался с ними.

Отряд «Буденновец» выстроился вдоль дороги в полном составе. Штаб бригады снимался частично. Трогались ли с места остальные отряды, расположенные в окрестностях Серболовского леса, мы пока не знали.

В самый последний момент, когда передние подводы уже двинулись в путь, к нашим саням подошел комиссар отряда Александр Майоров и, обращаясь ко мне, как всегда спокойно, сказал:

— А ты оставайся здесь.

— Как оставайся?! —с тревогой переспросил я, поглядывая на товарищей и как бы ища у них защиты.

— Оставайся в лагере, — повторил Майоров, собираясь уже отойти, но, поняв мое удивление, добавил: — Оставайся, не езди с отрядом.

Не зная, в чем дело, мои товарищи переглянулись. Может быть, они подумали, что я провинился в чем-нибудь и меня собираются теперь наказать, — не знаю, но взгляд их был явно настороженным. Я сослался на то, что мой мешок уже на передней подводе, но Майоров, узнав от меня его приметы, распорядился:

— Белый холщовый мешок с красной завязкой снять с передней подводы!

Распоряжение, конечно, было выполнено, и мешок оказался вновь в моих руках. Водворив его на обычное место — за спину и проводив тоскливым взглядом уезжающих, я поплелся к своей опустевшей землянке.

Нет, и Серболовский лес неуютен, когда нет в нем тех, с кем так крепко связала военная дружба. Не такой уж он и теплый, не такой веселый. Я пробовал себя успокоить: в конце концов в лагере я остался не один. Ну просто временно оторвался от своей роты, от славковских партизан... Разве мог я предполагать тогда, что уже никогда больше не буду бойцом отряда «Буденновец»! — Иди в землянку Рачкова, — услышал я вдруг за спиной голос Майорова.

— А дальше что, товарищ комиссар?

— А дальше скажу. Располагайся пока в землянке.

Каково же было мое удивление, когда, открыв дверь командирской землянки, я увидел в ней Обжигалина, сидевшего у окна.

— Костя, ты? — закричал я. — Тоже оставили?

— Как видишь!

— Ну вот и хорошо! А я боялся — знакомых не будет!

Мы присели на нары. В эту землянку, где жило командование отряда, мы заходили редко, всегда вытягиваясь в струнку перед почитателем воинской выправки Рачковым. Поэтому и сейчас чувствовали себя неловко. Но радость встречи взяла верх, и через несколько минут мы разговаривали уже так, как будто находились у себя дома.

Костя Обжигалин, невысокий, с острыми пытливыми глазами и немного веснушчатым лицом, на первый взгляд казался чересчур серьезным. На самом деле он любил смех, шутки и веселых людей. Рассмешить Обжигалина не стоило никакого труда. Зато остановить его заразительный смех было не так легко. До войны мы встречались с Костей только в Ленинграде, на семинарах редакторов районных газет, хотя жили и работали по соседству: он редактировал газету в Порхове, я — в Славковичах.

Обжигалин, оказывается, знал, зачем его оставили в лагере, но мне ничего не говорил об этом. Однако такое совпадение, когда оба оставленных партизана в прошлом были журналистами, не могло ускользнуть от моего внимания.

Вскоре в командирскую землянку пришел Майоров — и все сразу прояснилось.

— Вот ваше новое жилье, — сказал он и, обращаясь ко мне, неожиданно спросил: — А где твоя семья?

— Семья?.. — насторожился я. — Не знаю, товарищ комиссар. Жена где-то в советском тылу, а родители и сестры застряли под Псковом...

— Ну, ничего, будешь писать под псевдонимом. Когда семья в лапах врага — рисковать не стоит. Вчера самолет доставил нам типографию. Машина, шрифт, наборная касса, бумага, краски — все у нас есть. Дело теперь за вами. Надо как можно быстрее выпустить газету. — Настоящую газету, печатную? —спросил я, не скрывая своего удивления.

— Да, печатную, такую же, как до войны выпускали.

— Вы для этого нас и оставили, товарищ комиссар?

— Для этого.

Обжигалин сидел в стороне и улыбался, слушая мои восторженные расспросы.

Газета! Сколько раз мы говорили и мечтали о ней в своем отряде! Сколько раз я видел себя — во сне — за читкой газетной полосы и, проснувшись, вновь закрывал глаза, пытаясь продлить сон...

Я вспомнил рассказ партизан о длинном, не в меру тяжелом ящике, который снимали вчера с самолета. Типография!

— Вот только со специалистами как быть? Посоветуйте, Александр Федорович, — обратился к Майорову Обжигалин.

— Искать надо. В отрядах можно найти людей разных профессий. Значит, и наборщики есть, и печатники. Подписывать газету придется тебе, будешь за старшего. Вот и подумай! Подумай...

Нам не терпелось посмотреть оборудование. Скульптор Лука Барбаш, занимавший теперь должность заведующего складом боеприпасов и вещевого довольствия, показал нам разобранную печатную машину, так называемую «Бостонку». На брезенте лежали станина, рычаг, болты и другие хорошо знакомые нам части, обильно смазанные маслом.

Обыкновенная, совсем мирная, маленькая машина устаревшей системы. На ней до войны в мелких типографиях могли печатать только квитанционные книжки или театральные билеты. Сейчас она казалась нам грозным оружием. Мы жадно потянулись к ящику со шрифтом; открыв его, пересыпали с ладони на ладонь мелкие металлические столбики, вероятно так же волнуясь и радуясь, как старый хлебороб, когда пропускает сквозь пальцы крупные янтарные зерна нового богатого урожая.

Но это были не зерна. В нашем представлении это был порох, который поможет быстрее взорвать построенный на штыках и виселицах фашистский «новый порядок» на оккупированной земле.

Так наша бригада приняла на свое вооружение еще одно мощное оружие, оружие пропаганды — партизанскую печать.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

УХОДИЛИ В ПОХОД ПАРТИЗАНЫ...

Пока мы знакомились с полиграфическим оборудованием, партизанские обозы вышли из Серболовского леса и длинными лентами растянулись по снежному полю. Жители окрестных деревень не предполагали, что здешние леса укрывали такое большое количество людей. Поражала их и дерзость партизан. Обычно отряды передвигались ночью. А тут они ехали среди бела дня, открыто, по дорогам.

День выдался ясный. Солнце поднималось все выше, под его лучами медленно таяли на стеклах окон нарисованные морозом причудливые рощи.

Особый восторг охватил лирически настроенных Ивана Павлова и Павла Дурнева. Тут для их фантазии открывался необычный простор.

Толчишкину стало скучно в их молчаливом обществе. Он пересел в сани к Михаилу Харченко, с которым ехали также Семен Засорин и Коля Балабанов.

— Куда путь держите, братцы? —обратился он к ним с шутливым вопросом.

— Туда же, куда и ты, братец, — в тон ему ответил Засорин.

— Вам со мной не по пути, — махнул рукой Вася. — Я еду к командующему шестнадцатой немецкой армией генерал-полковнику фон Бушу. Хочу посоветовать ему, чтобы быстрее сматывал удочки, пока не поздно.

— У тебя только шутки на уме, а дела, говорят, серьезные. Из самой Москвы приказ нашей бригаде прислали.

— Брось, не бреши.

— Ей богу, правда, — побожился Засорин. — Мне Ефросинья Михайловна шепнула. Она же начальству обеды подает, знает.

— А что ты думаешь? — вмешался Харченко. — Все может быть. В Москве наверняка знают о нашей бригаде.

— Про нашу бригаду и враги знают, — не без гордости сказал Толчишкин. — Небось, самому Гитлеру доложено. Может, и он телеграмму прислал бы, да связи нет: всю партизаны порвали...

Коля Балабанов слушал эту веселую беседу своих новых друзей и по-детски улыбался. До чего ж хорошие люди окружали его!

Длинная дорога утомляла. Мороз крепчал, забирался в рукава и голенища. Партизаны полулежали в санях, кутаясь в полушубки и фуфайки. Одолевала дремота. Толчишкин склонился на бок и уснул под равномерный скрип санных полозьев.

А обозы двигались все дальше и дальше. Вторая бригада выходила на широкий простор. Леса и болота становились тесными для новых масштабов партизанской войны.

Выходу партизан из лесов способствовало положение на фронтах войны. Фашисты уже не могли помешать нам. Им было не до этого. Зимние удары советских войск парализовали немцев, сорвали их планы, изменили обстановку. Черная фронтовая линия, резавшая карту нашей Родины с севера на юг, заколебалась, изогнулась и, как лед в весеннее половодье, с хрустом переламывалась на изгибах.

С фронта продолжали поступать радостные вести. К югу от нас советские войска продвинулись до Великих Лук и вышли на дальние подступы к Витебску. Затрещал и самый близкий к нам фронт — в районе расположения 16-й немецкой армии генерал-полковника фон Буша. Эта армия занимала участок от Новгорода до озера Селигер. Наши войска прорвались южнее озера Ильмень и, наступая вдоль Ловати, громили фланги врага, отрезая его Демянскую группировку.

...Штаб партизанской бригады остановился в четырех километрах от зимнего лагеря, в большом селе Семеновщине. Со всех сторон село охватывал лес. Он подступал к домам, заглядывал в окна лохматыми ветками елей и сосен, березовой оградой тянулся вдоль дороги.

— Завтра какой-то праздник у партизан, — разнеслась весть по селу.

— Говорят, все командиры сюда соберутся.

— И Васильев будет?

— Конечно, будет. Как же без него?

В Семеновщине еще не знали комбрига, хотя слышали о нем много. Партизанский вожак завоевал на Псковщине заслуженную известность. Пожалуй, не было в крае такой деревни, куда ни залетела бы весть о Васильеве.

В полдень из крайнего дома, обитого тесом, вышло командование бригады. Впереди — Васильев, в серой ушанке, в высоких сапогах, в черной длинной шубе, застегнутой на все пуговицы. На груди висел автомат. Подтянутый, строгий, спокойный, он неторопливо шагал по улице. Вот таким же невозмутимым был он и на поле боя, как будто пули не могли его тронуть.

Рядом с комбригом шли такие же рослые, как и он, его ближайшие помощники — Николай Иванов и Александр Афанасьев — одетые в тяжелые шубы. Шествие замыкали Орлов и гости с Большой земли — Асмолов и Тужиков.

— Заслоны выставлены? — на ходу спросил Васильев у начальника штаба Александра Афанасьева.

— Все в порядке, товарищ комбриг.

На широкой улице выстроились партизаны. Прямо на снегу стоял обычный крестьянский стол. На нем были аккуратно разложены красные коробочки.

Жители Семеновщины и окрестных деревень плотным кольцом обступили место сбора. Старики, женщины и дети с любопытством рассматривали партизан, стараясь угадать в них известных им лишь по именам боевых командиров. На помощь взрослым, как всегда, приходили всезнающие ребятишки.

— Мама, видишь вон дядьку в шубе, хмурый такой, с большими бровями? Это Майоров, комиссар.

— Ох, и строгий же он, видно, — заключила мать, вглядываясь в крупные черты лица Майорова и не подозревая, что это самый тихий и добродушный человек среди командования бригады. Его суровая внешность никак не сочеталась с мягкостью характера.

— А вон тот, в меховых сапогах, говорят, на самолете прилетел, через фронт. Вот отчаянный!

Когда упругой походкой прошел мимо рядов комбриг, толпа всколыхнулась.

— Комбриг!.. Смотри!

— Васильев?

— Ну да!

— Какой молодой!..

Громко прозвучала команда: «Смирно!» Ряды партизан замерли.

— Товарищи! —сказал Асмолов. —Сегодня у нас большой праздник. Родина наградила лучших своих сынов и дочерей орденами и медалями. Слушайте Указ Президиума Верховного Совета СССР от седьмого февраля тысяча девятьсот сорок второго года...

Асмолов уступил место своему заместителю.

— За доблесть и мужество, — раздельно прочитал Тужиков, — проявленные в партизанской борьбе против немецко-фашистских захватчиков, наградить... — Голос его креп и в наступившей тишине морозного утра звучал по-особенному звонко. — Наградить орденом Ленина — Васильева Николая Григорьевича...

Васильев шагнул вперед, подошел к столу, вытянулся и взял под козырек. Асмолов вручил ему коробочку с орденом и, подавшись вперед, поцеловал.

— Служу Советскому Союзу! — по-военному строго отчеканил Васильев и отошел в сторону.

— Орлова Сергея Алексеевича, — продолжал читать Тужиков.

Комиссар торопливо приблизился к Асмолову, широко улыбнулся, но, видимо решив, что это не к месту, подавил улыбку и строго, непривычно громко произнес:

— Клянусь с честью оправдать награду!

Васильев и Орлов — комбриг и комиссар. Это были два разных по характеру человека. Спокойный, рассудительный Васильев и горячий, с огоньком, Орлов. Один — военный по подготовке и по призванию, другой — штатский, но опытный партийный работник. Вместе они провоевали уже свыше полугода, скрепили свой союз боевой дружбой.

К столу один за другим подходили отличившиеся в в боях партизаны. Щеголевато щелкнув каблуками, принял орден Красной Звезды лихой командир Николай Рачков. Робко, не поднимая глаз, как бы стесняясь, взял награду заместитель начальника штаба бригады Иван Смирнов. Степенно и важно, чувствуя за плечами большой опыт партизанских боев, принял орден ветеран гражданской войны командир отряда Петр Невский.

— Зиновьева Василия Ивановича, —громко прочитал Тужиков, но из рядов на этот раз не вышел никто.

— Командир отряда «Дружный» товарищ Зиновьев пал смертью храбрых в боях за Холм, — в напряженной тишине прозвучали слова начальника штаба Афанасьева.

— Майорова Александра Федоровича...

Жители, не скрывая удивления, смотрели на происходившее: виданное ли дело, чтобы в глубоком вражеском тылу, где зверствуют и кричат о своей победе фашисты, так уверенно проходило вручение советских орденов и медалей. Они не знали, что это событие не было новым в жизни партизан. Первые награды выдавал Алексей Тужиков еще в декабре прошлого года. Тогда это происходило в лесу, без постороннего глаза. Теперь же вручение наград партизаны устроили на виду у населения.

К столу подошел по-детски насупившийся, розовощекий, с выбившимся из-под шапки чубом русых волос Никифор Синельников. Из толпы послышался возглас:

— Вот командир! Моложе всех!

Синельникову не было в то время и двадцати пяти лет, но его уже хорошо знали как опытного командира роты. Он участвовал во всех боевых операциях отряда «Буденновец».

...Вечером Асмолов собрал командный и политический состав бригады. Небольшая крестьянская изба с трудом вместила всех приглашенных. Был объявлен новый приказ, согласно которому отряды объединялись теперь в полки. В бригаде создавалось пока три полка. Первый и второй включали в себя по три отряда, самый крупный, третий полк, имел четыре. Позднее сформировались еще два полка — четвертый и пятый.

Отряды, как и прежде, делились на роты, в ротах сохранялись взводы и отделения.

Некоторые отряды уже в то время носили имена своих командиров. Отряду «Храбрый» было присвоено имя Алексея Горяинова, убитого в Холме. Другой отряд назывался именем бывшего пограничника Анатолия Красавина.

Новый порядок потребовал новых назначений. Командир отряда «Буденновец» Николай Рачков стал командиром третьего полка, а на его место был назначен Никифор Синельников.

Не громкие чины и звания, не прошлые заслуги и должности брались в расчет при выдвижении партизанских командиров. Только личные качества, храбрость и мужество, проявленные в боях, только умение руководить людьми определяли пост того или иного командира.

Командование бригады учитывало и черты характера партизан. Бок о бок с темпераментным, горячим Рачковым до сих пор находился спокойный, хладнокровный комиссар Майоров. Когда было нужно, он умело сдерживал неуемный пыл командира. Теперь Майоров назначался начальником политотдела бригады. Ему нужна была достойная замена. Такую замену нашли в лице Василия Ивановича Ефремова. Этот интеллигентный, скромный, уравновешенный человек был назначен начальником штаба в полк Рачкова.

Новый приказ не мог ни затронуть сердца партизан. Все понимали: командиры и политработники переходили теперь в следующий по старшинству класс. Выросли люди, выросла бригада — с такой силой можно города брать!

Нет слов, и Асмолов думал о том же. Подавляя волнение, он внимательно вглядывался в лица сидевших перед ним командиров, словно стремясь запомнить их навсегда. Он знал: со многими из них приведется еще встретиться, а иных, может быть, уже не увидит больше ни разу.

— Нам известно, что условия вашей борьбы сложны, — говорил Асмолов. — Вы лишены широкого территориального маневра, действуете на узком оперативном участке. Ваша цель — держать под контролем дороги, идущие на Ленинград. А это не так просто. Правда, фашисты уже давно почувствовали силу ваших ударов. В их документах все чаще и чаще встречаются жалобы на партизан. Но борьба трудная, она только еще развертывается, и успокаиваться рано. — Асмолов подошел к стене, повесил на гвоздик схему расположения партизанских отрядов и бригад. — А силы у нас немалые. Вы здесь не одиноки. Вот, смотрите. Ваш ближайший сосед — Первая бригада Буйнова. В Залучском и Молвотицком районах действует Третья бригада Ивана Ивановича Иванова. И хотя обе бригады в два с половиной раза меньше вашей, все же это большая поддержка.

— Говорят, Вторая Особая бригада очень хорошо воюет, — сказал Васильев. — Она в районе Опочки и Пустошки действует.

— Там начальник разведки отличный парень, — заметил Асмолов. —Армейский командир Александр Герман. Ему всего двадцать пять лет, а ведет себя как опытный командир.

— О нем и сюда залетают добрые вести. К нам бы его!

— Нет, так дело не пойдет, — возразил Асмолов. — У вас и без того хорошо. На днях перебросим к вам Первую бригаду. Секретарь Старорусского райкома партии Глебов формирует Четвертую бригаду. Она тоже придет сюда на стажировку. Вот-вот будет создана Пятая бригада. Причем, ваше требование о том, чтобы в Партизанском крае был один хозяин, мы целиком поддерживаем. Какие бы подразделения ни пришли к вам, они попадают в ваше

— У тебя есть самое высокое звание, — медленно проговорил комиссар Орлов. — Самое высокое — коммунист.

— Так я про партийное звание не говорю.

Орлов ласково потрепал Синельникова по плечу:

— Партийное, дружок, должно всегда стоять выше остальных, на первом плане. Не забывай об этом...

В узком кругу, когда в избе осталось только командование полков, Асмолов высказал свои впечатления и замечания более откровенно.

— Вы своими операциями внесли много нового в партизанскую тактику, — сказал он. — Это вы сами знаете, и не будем об этом говорить. Хорошо у вас поставлена партийная и политическая работа. Люди в курсе всех событий, что ни спросишь — все знают. Хорошо обстоит дело с дисциплиной...

— В этом деле, товарищ полковой комиссар, у нас полный порядок, — не утерпел Рачков. — Наш командир насчет дисциплины незаменимый человек.

Кому, как не Рачкову, была больше всех известна любовь Васильева к воинской дисциплине! Сколько ему самому доставалось от комбрига за анархизм и горячность!

— Знаю, — твердо сказал Асмолов. — Знаю вашего командира и комиссара, знаю строгую организацию всей жизни в Партизанском крае. Но есть у командования бригады и недостатки, которые надо выправлять...

Васильев насторожился.

— Вы, товарищ Васильев, недооцениваете организацию связи, разведки и охраны.

— Почему недооцениваю? Разве у нас нет разведки, охраны?.. — попытался возразить комбриг.

— У вас нет оперативного, четкого, гибкого штаба, — тепло, но твердо продолжал Асмолов. — Отсюда бывают промахи. Вспомните Ясски. Почему так долго возились с этим гарнизоном? Только потому, что не было точных сведений о его численности и расположении.

Рачков нервно забарабанил пальцами по планшету. Затяжка с разгромом Яссок произошла по его вине.

— Что это он тебе выговаривает, — шепнул Рачков на ухо Васильеву. — Разве мы сами не знаем, что делать? Ведь ты здесь в конце концов командир, а не исполнитель чужой воли. Васильев не имел обиды на замечания и не расценивал их как ущемление своих прав и авторитета. Но, как и всякий чувствительный человек, поддавался влиянию. Вот и сейчас искорка, зароненная в его сердце Рачковым, затеплилась. Но Васильев подавил минутную слабость и через плечо бросил Рачкову:

— Ты оставь это. На чужом самолюбии не играй. Асмолов правду говорит.

— У вас отдельные командиры, — продолжал Асмолов, — не видят разницы между этой войной и гражданской. Они считают, что все решают смелость, риск и дерзость. А ведь этого мало. Нужна организованность, трезвый расчет, всесторонняя подготовка.

— Правильно! — поддержали командиры.

Рачков острым взглядом обвел всех собравшихся, как бы желая убедиться, знают ли они, о ком говорит Асмолов.

— Но и увлекаться штабной работой не следует, — возразил он. — Здесь не регулярная армия. Успех решается не в штабе, а на поле боя.

— Ну ты помолчи, — сказал ему Васильев. — Твою нелюбовь к штабу мы давно знаем.

Рачков действительно не признавал штабной работы. Иной раз вся подготовка к боевой операции проходила так. Выстроятся партизаны по команде «смирно», выйдет к ним Рачков и скажет:

— Видите вон ту деревню? Там появился враг. Ну как, разнесем его?

— Разнесем, товарищ командир! —хором отвечают партизаны.

— А ну собирайтесь!..

Асмолов тем временем закончил свою речь.

— Ваши замечания, Алексей Никитович, вполне справедливы, — выпрямившись, строго произнес Васильев. —- Будем исправлять.

На этом заседание партизанского «военного совета» закончилось.

Короткий зимний день клонился к вечеру. Сумерки навалились на стекла окон.

— Что же, надо к себе! — сказал Рачков, подходя к Ефремову.

О» уже взялся за дверную скобу, как дверь подалась сама, и в комнату вошел постовой, доложил: — Товарищ комбриг, там ЧП.

— Что такое?

— Вора поймали.

— Наш?

— Как есть свой, товарищ комбриг.

— Ведите. — Васильев даже изменился в лице от досады.

В избу вошли трое: партизан со свертком под мышкой, патруль с винтовкой и пострадавший — пожилой крестьянин. Пойманный партизан, дрожа, от страха и стыда, объяснил, что в соседней деревне у него есть невеста, она при встрече горевала — платья купить негде, не в чем ходить.

— А тут вижу, кусок материи лежит нетронутый. Простите, товарищ комбриг, ошибка вышла.

— Это не ошибка. Это преступление! —взорвался Васильев. — У кого берешь? У людей, которые тебя кормят, одевают, которые видят в тебе своего защитника. Народ тебя вырастил, воспитал, силу тебе дал. А ты... Мародер!

— Прошу прощения, товарищ комбриг...

— Не у меня проси, а у всего отряда. Перед строем и перед всем народом извинись, в ноги поклонись.

— Да что вы его так строго, Николай Григорьевич, — вступился крестьянин, жалея партизана. — Он ведь и взял-то самую малость. Я и слова ему не сказал бы и сейчас не жалуюсь. Это ваши партизаны заметили и донесли.

— И хорошо сделали. Таких надо выводить на чистую воду. Пять суток ареста ему! — гремел Васильев. — Под корень партизанскую вольницу резать надо — не давать ей ростки пускать. Железная дисциплина — вот лучшая узда для молодцов. Сам был молод, знаю.

Васильев и сейчас был не стар. Но считал: раз он комбриг, значит и по возрасту должен быть старше всех. Так и держался: будто ему не тридцать лет с небольшим, а все пятьдесят.

Незадолго до этого случая, чтобы не было своеволия в отношениях с женщинами, комбриг ввел строгий порядок. Каждый партизан, желающий жениться, был обязан подать рапорт и получить разрешение командования бригады. Одними из первых подали такой рапорт Никифор Синельников и бывшая лаборантка Маруся Васильева. «Ввиду обстоятельств личного характера, — писали они, — просим разрешить вступить в брак». Комбриг скрепил их союз специальным приказом. Когда в комнате кроме командования бригады и представителей с Большой земли не осталось никого, вошел Павлов.

— Разрешите доложить, товарищ комбриг. Ваше задание выполнено. Путь движения разведан. Немцев на дороге нет.

— Хорошо.

— Можно идти?

— Постойте, — вмешался Асмолов. — Николай Григорьевич, мы только что говорили с вами о разведке. Хорошо бы создать при бригаде специальную группу и первым в нее зачислить товарища Павлова. Я думаю, он достоин.

У Павлова заблестели глаза.

— Я о нем самого лучшего мнения, Алексей Никитович. Если уж создавать бригадную разведку, то Павлова можно зачислять без колебаний. Да, кстати, — обернулся Васильев к Павлову, — как вы думаете, почему командир Рачков просил у меня, чтобы я разрешил ему принимать донесения от вашей знакомой? Он ссылается на то, что хорошо знает Дедовичи, ему это сподручнее.

— Вам Рачков известен лучше, чем мне, товарищ комбриг! — вспыхнул Павлов. — Да, Дедовичи он знает. Но если бы разведчиком был мужчина или женщина, лицом похуже, Рачков не попросил бы принимать донесения.

— Вот как? Верно, верно. Такая слабость за ним водится. Так вот что. Донесения от Осокиной будете принимать вы. Очередная встреча с ней назначена на двадцатое, в Железнице. С завтрашнего дня зачисляем вас в разведку.

— Спасибо за доверие, товарищ комбриг! —радостно выкрикнул Павлов и бросился из комнаты в снежную ночь.

Мудрый был человек Николай Григорьевич. Все он понимал и все взвешивал. Решение о том, чтобы Павлов принимал донесения от Осокиной, родилось не сейчас. Оно было продумано заранее. Васильев учитывал не только личные достоинства Павлова, но и его отношения с Осокиной. Разве не тверже будет уверенность в успехе дела, если гражданский долг разведчицы будет сочетаться с ее личной заинтересованностью? Разве не крепче будет наша связь с ней, если разведчица вместе с добытыми сведениями понесет в партизанский штаб и свое сердце?..

А поздно ночью дверь избы, где разместилось командование бригады, еще раз шумно распахнулась, и в горницу ввалился запорошённый снегом бригадный радист Костя Шепелев.

— Товарищ комбриг! Поздравительная! — крикнул он весело.

Васильев протянул руку. На простом листке, вырванном из школьной тетради, стояло:

«Товарищам Васильеву и Орлову.

Шлю привет славным партизанам вашей бригады. Поздравляю с правительственной наградой. Уверен, что среди вас имеется и еще будет много отважных и храбрых партизан, достойных высокой награды. Желаю дальнейших успехов в истреблении немецких захватчиков, пробравшихся на нашу территорию.

Начальник Ленинградского штаба Партизанского движения М. Никитин

16 февраля 1942 года».

— Что ответить, товарищ комбриг? — все так же весело спросил радист.

Комбриг поглядел на Орлова, на остальных командиров.

— Пока ничего. На такие слова отвечают делом. И мы ответим. На все ответим — на день Советской Армии, на радиограмму, на награду...

— Конечно ответим! — подхватил Орлов и широко улыбнулся.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЕСЛИ БЫ НЕ ФРОНТ!

Приближался День Советской Армии. Во всех деревнях и селах, в лесных лагерях и землянках Партизанского края деятельно к нему готовились. Жители посылали партизанам многочисленные подарки, писали поздравительные письма. Девушки вышивали носовые платки и кисеты, старушки вязали шерстяные варежки, пекли пироги и булки. Работники троек и агитаторы проводили в деревнях торжественные собрания. Что-то небывало сильное, смелое, непобедимое чувствовалось в этих, казалось бы, самых обыкновенных делах.

По-своему готовились к празднику партизаны. Они тщательно прочищали винтовки и автоматы. Им предстояли жаркие схватки с врагом.

Пробыв один день в Семеновщине, штаб бригады переехал в Железницу. Две недели назад это село было исходным пунктом для нападения на фашистский гарнизон в Яссках. На этот раз партизанские обозы двигались дальше, на запад. Вслед за «пассажирскими» санями тянулись подводы с боеприпасами, противотанковые пушки и легкие минометы.

В Железницу я приехал ранним утром. Мне было поручено согласовать с начальником политотдела план первого номера партизанской газеты, а также договориться об откомандировании на работу в типографию Васи Толчишкина, работавшего до войны печатником.

В штабе было людно. Командиры полков, начальники отделов и работники штаба стояли у стола, склонившись над развернутой картой-километровкой.

Васильев водил по ней мундштуком трубки.

— Я прошу учесть всю важность этой операции, — говорил он. — По сведениям Генерального штаба, немцы хотят подбросить к Ленинграду новые подкрепления. Им надо помешать.

Тихонько подойдя к столу, привстав на носки, я через чье-то плечо скользнул взглядом по карте. И тут, среди синих и красных стрел и полукругов, на черной прерывистой линии железной дороги я увидел охваченный со всех сторон жирным кольцом населенный пункт.

«Дедовичи! —чуть не вскрикнул я. —Это ж районный центр, железнодорожная станция, там крупный немецкий гарнизон...»

Мгновенно вспомнилось расположение поселка, который мы покидали в ночь на девятнадцатое июля сорок первого года, отстреливаясь от наседавшего на нас врага. Вокзал, водонапорная башня, веревочная фабрика, каменные здания...

Свыше полугода безнаказанно зверствовали здесь фашисты. Находясь в глубоком тылу, они все же предусмотрительно окружили себя блиндажами, танками, закопанными в землю до самых башен, многослойными рядами колючей проволоки, возвели ледяные валы. Крупные здания были подготовлены к круговой обороне. Немцы полагали, что теперь им обеспечена полная безопасность.

«Ничего не скажешь, очень хорошую помощь решило оказать Ленинграду наше командование, — подумал я. — Но... только ли одно наше командование? А приезд двух, представителей из штаба фронта? Разве это не имеет прямого отношения к предстоящей задаче?» Я старался не пропустить ни одного слова из того, что говорилось в штабе.

Все это время Асмолов сидел в стороне и внимательно следил за Васильевым. Его лицо выражало удовлетворение. Видно, дни, проведенные Асмоловым в Партизанском крае, не остались бесследными. Сформированы полки, политотдел, бригадная разведка...

Асмолов посоветовал заменить начальника штаба Афанасьева другим товарищем. «Хороший он малый, подрывник смелый, но штаб ему не по плечу». По рекомендации Асмолова, начальником штаба бригады был назначен вышедший из окружения Василий Головай — опытный армеец, хорошо знающий штабную работу.

Когда задание было уточнено, Васильев спросил у Асмолова.

— Может, что-нибудь добавите, Алексей Никитович?

— Только одно, —сказал Асмолов, указывая рукой на Дедовичи. — Эта операция значится в общем плане борьбы за Ленинград.

— Ясно? — спросил присутствующих комбриг.

— Ясно! — отозвались командиры.

— Ясно-то ясно, — протянул Рачков. —Но только не все...

— А что? Хотели что-нибудь спросить? —Асмолов шагнул к Рачкову.

— Алексей Никитович! Просьба большая к вам есть, горячо проговорил командир полка. — Рассказали бы, что же там в Ленинграде на самом деле творится? Нам-то ведь можно сказать.

Все эти дни Алексея Никитовича осаждали вопросами о жизни за линией фронта, о Ленинграде. Он отвечал охотно. Однако, говоря о ленинградцах, явно избегал подробностей, отделывался короткими фразами: «Живут и борются». Или: «Ничего, держатся хорошо!» Теперь ему задавали вопрос командиры. Асмолов понимал: им нельзя ответить общими словами.

— Да, вы должны знать все, — твердо сказал он. — Все, как есть, чистую правду. Ленинграду трудно, Ленинград голодает. Сто двадцать пять граммов хлеба, да и то со всякими примесями, получали в декабре многие ленинградцы. Вы знаете, что это такое? Это страшно подумать! В феврале они стали получать триста-четыреста граммов, но ведь и этого мало. Приварка почти нет. Москва помогает Ленинграду. Но не легко ведь доставить на машинах, по льду Ладоги, большое количество продуктов. А в городе нарушен транспорт, трамваи вмерзли в снег, люди ходят пешком на заводы за несколько километров. Нет света, нет воды, нет топлива. Враг бомбит с воздуха и расстреливает из дальнобойных орудий истощенных голодом ленинградцев. — Асмолов встал, строгое бледное лицо его словно осветилось. — Но Ленинград живет. Живет и борется! Стоит крепко, нерушимо. И в этом его слава!

Молча, с посуровевшими лицами расходились после совещания партизанские командиры. Рассказ о Ленинграде взволновал их.

Комиссар Орлов, провожая взглядом уходивших, подумал: «Теперь они еще злее будут воевать. Бой в Дедовичах выиграем наверняка». И, обращаясь ко мне, сказал:

— А ты собирайся с нами в Острый Камень. Мы с Майоровым едем туда проводить собрание. По дороге обо всем договоримся. Да и на собрании полезно побыть. Послушаешь, о чем народ думает.

С радостью приняв такое предложение, я тут же успел согласовать с комбригом вопрос о Васе Толчишкине. Васильев, оказывается, хорошо знал бывшего печатника. Не возражая против его перевода в партизанскую типографию, он шутливо добавил:

— Боюсь, сбежит от вас. Такого в землянке не удержишь. Огонь парень!

...Всю дорогу мы оживленно разговаривали. Даже молчаливый Майоров пытался поддерживать беседу, вставляя время от времени скупые короткие фразы.

Подъезжая к Острому Камню, я вспомнил о Василии Филипповиче Игнатове, которого несколько дней назад мы задержали на посту с немецкой листовкой о взятии Ленинграда. Ведь он живет в этой деревне.

Пока народ собирался на сход, я пошел навестить своего старого знакомого. Василий Филиппович сидел на лавке и держал в руках какую-то помятую бумагу. Глаза его были красны от слез. На коленях у него приютилась белокурая девочка, лет восьми. Тут же на лавке сидела пожилая женщина, с множеством морщинок на лице, но не утратившая былой красоты. Как я узнал позже, это была жена Василия Филипповича — Татьяна Тимофеевна, или попросту тетя Таня, как ее чаще всего называли односельчане. Другая женщина — молодая, голубоглазая, его невестка, — стояла с фотокарточкой в руках и поминутно подносила к глазам носовой платок.

Увидев меня, Василий Филиппович растерялся, торопливо снял с колен девочку и шагнул навстречу.

— Здравствуй, молодой человек, — ласково сказал он, смахивая набежавшую слезу. — У нас тут и радость и горе — все сразу. Письмо получили от Николая. Сын мой, пишет из Ленинграда.

Прошлой ночью партизанские почтальоны разнесли по деревням письма, прибывшие с самолетом. Пришло такое письмо и Игнатову. Вышел он утром в коридор, стал открывать дверь и заметил торчащий в щели конверт. Схватил его, увидел знакомый почерк и долго стоял в каком-то оцепенении: не мог понять, как могло прийти письмо из Ленинграда.

Николай сообщал, что работает на заводе, с болью думает о жене и дочурке, которых война отняла у него, борется с трудностями, старается сохранить сына. Чувствовалось, что он чего-то не договаривает, не хочет расстраивать родных, о чем-то надо было читать между строк.

— Внука жалко, — сокрушался Василий Филиппович. — Наверно, голодает. Человек я чувствительный, детского горя выносить не могу. Согласен все сам перенесть, только бы они жили в радости.

Хозяйки поставили кувшин с молоком, налили дымящихся щей, нарезали хлеба, усадили обедать.

...Вечером в переполненной деревенской избе открылось собрание. Колхозники расселись на лавках, на скамейках, на полу. Печать войны легла на их лица. Месяцы оккупации изменили даже одежду крестьян. Старые залатанные рубахи, пестрядинные штаны, поношенные платья, порванные пиджаки и полушубки — вот тот убогий наряд, в котором предстали перед нами люди после гитлеровского грабежа.

Такой ли была наша деревня! Как-то мы ставили на колхозной сцене чеховского «Злоумышленника». Надо было достать для спектакля «подходящий» костюм. По всей округе искали домотканную рубаху. Выручил нас тогда один старик, у которого случайно нашлась пестрая рубаха, да и та залатанная сатином. «Не во что одеть чеховского мужика!» — смеялись мы. А теперь фашисты за полгода сделали крестьян нищими. Орлов сразу заговорил о блокаде Ленинграда. Более полумиллиона солдат и офицеров бросил Гитлер на город, чтобы с ходу захватить его, соединиться с финнами на севере и ударить по Москве. Был даже назначен банкет немецких и финских генералов в ленинградской гостинице «Астория». Но ленинградцы выстояли. Они остановили гитлеровские войска и грудью своей заслонили город.

Тогда фашисты попытались сломить волю ленинградцев воздушными налетами. И здесь их постигла неудача. Наконец враг задумал взять город измором. Он зажал его в железное кольцо блокады. Гитлер говорил, что Ленинград сам поднимет руки. Он падет рано или поздно, как зрелый плод, к ногам фашистов. Никто не освободит его, никто не сумеет пробраться через созданные линии. Ленинграду придется умереть голодной смертью. Но и этот замысел врага терпит крах. Ленинград стоит, как гранитный утес, как неприступная крепость. Город, где зародилась Советская власть, откуда Ленин вел рабочих на штурм капитализма, был, есть и будет советским.

Майоров, сидя за столом рядом с Орловым, темными, как угли, глазами всматривался в колхозников.

На передней скамейке сидел Василий Филиппович. Его широкие плечи облегала старая военная гимнастерка, не мигая, смотрел он в лицо Орлова. Тетя Таня сидела рядом, опершись руками о край скамейки.

— Товарищи, — понизив голос, говорил Орлов. — Мы знаем, как тяжело вам переносить горе. Но ленинградцам во много раз тяжелее. Мы ничего не скрываем от вас, мы говорим вам честно, всю правду. Ленинград крепко держится, но его защищают полуголодные люди. Кусок хлеба в Ленинграде ценится на вес золота. А ведь там не только взрослые, но есть и дети...

Чей-то тяжелый вздох нарушил тишину. Василий Филиппович опустил голову, закашлялся. Вспомнились вдруг слова из письма Николая: «Борюсь с трудностями, стараюсь сохранить сына».

Тетя Таня уголком платка вытирала покрасневшие глаза.

Но не только слезы и вздохи вызвала речь комиссара на этом необычном собрании. Потемнели, будто окаменели измученные лица людей. Инвалид финской войны Иван Гусев неподвижно сидел со стиснутыми губами. Он уже побывал в гестапо за помощь партизанам, попробовал немецких дубинок, познал подлую душу врага.

— Я рассказал вам об этом не для того, чтобы вызвать жалость, —-выждав немного, закончил Орлов. — Надо, чтобы вы знали, как нелегко добывается победа, какие трудности переживают рабочие-ленинградцы. А можем ли мы оставаться равнодушными к судьбе наших товарищей, к судьбе великого города? Через наши районы идут дороги на Ленинград, по которым фашисты стремятся подбросить новые дивизии, новую технику. Разве не от нас зависит, будет ли враг ездить по этим дорогам. От нас! Все мы должны прийти на помощь Ленинграду. Это долг нашей совести.

Орлов замолк. И сразу в комнате как будто подул ветер. Сначала зашумели в одном углу, затем в другом. И вскоре трудно было разобрать, кто говорит. Каждому хотелось что-то сказать, привести какие-то доводы.

— Что же это такое? Там голод, а мы!..

— А что мы? Мы тоже не чужие. Помогать надо!

— У меня дочушка там, милые!

— Товарищи, давайте но одному, —успокаивал зашумевшее собрание Майоров. — Какие вопросы есть к комиссару?

— Сынок, вот у меня вопрос, — стараясь говорить громче других, начал Василий Филиппович, привстав со скамейки. — Ты нам сказал насчет человека, будто он с той стороны пришел. Правда ль это? Как же он пройти мог? Через фронт-то не перепрыгнешь! — Он, папаша, на самолете к нам прилетел.

— На самолете? Вот что. Это дело другое. А если по земле?

— Тоже ходят!

— Ходят, да не ездят. Вот беда. Самолет — штука хорошая. Да взять-то его где?

— А мы здесь пока и без самолета можем обходиться, — пояснил кто-то.

— Да я не об этом. Здесь-то можно, а вот туда как? На себе не унесешь. Товарищ комиссар, я ведь про что толкую? Вот вы будете винтовкой да гранатой действовать. Ну, мы будем вас кормить, одевать. Хорошо. Так этого мало! Мы могли б и туда руку протянуть. Там, говоришь, сухарь на вес золота. Полезет ли теперь кусок хлеба в рот, когда я за стол сяду? Ведь я б семью цельную прокормить мог! А если б деревня вся? —Игнатов повернулся лицом к собранию. — Мужики! Да что ж это такое? Сердце, что ли, у нас деревянное?

Орлов заметно волновался. Только Майоров и на этот раз остался верен себе, сидел невозмутимо спокойный. Но это только казалось. Легонько толкнув Орлова, Майоров шепнул:

— Вот народ, Сергей Алексеевич!

Орлов промолчал. Широко открытыми, словно удивленными глазами он смотрел куда-то поверх мужицких голов. Он вспомнил первые дни оккупации. Вспомнил, как, уходя из горящего Порхова, услышал за спиной громкие голоса:

— Не забывайте нас!

— Помните, мы с вами!

И партизаны не забывали. В конце лета Орлов послал в деревни гонцов. Двадцать два агитатора покинули Серболовский лес и пошли к народу.

— Скажите крестьянам, — наказывал комиссар, — что коммунисты здесь, рядом с вами, в лесу. Советская власть жива. Надо всем вместе вести борьбу.

Гонцы вернулись в лес окрыленными, с радостным известием. Они принесли с собой ответ крестьян. «Мы знали, что вы здесь. Все ждали — вот придете. Скажите, чем помочь вам? Все сделаем».

Орлов посмотрел на Игнатова. Подумал: «Когда это было? Сколько месяцев, равных годам, прошло с тех дней? А слова все те же. И народ все тот же».

— Одна беда, товарищ комиссар, — фронт мешает! — степенно развел руками Игнатов и грустно, с глубоким сожалением добавил: —Вот коли б не фронт...

— Близок локоть, да не укусишь, — донеслось с задней скамейки.

— Что и говорить! Старая пословица...

— То-то и оно, что старая! —поддержал Орлов. — А мы люди новые, на старое не равняемся.

Разволновались, разговорились мужики.

— Я вот без руки остался, потому и не на войне, — заговорил молчавший до сих пор Иван Гусев, слегка приподнимая полупустой рукав. — Я не только за себя скажу, за весь народ говорить буду. Фашисты на что рассчитывали, когда к нам шли? Дух наш сломить думали. А про то забыли, что мы русские. Я человек не шибко грамотный, но историю читал, знаю. Не стояли русские на коленях. Так что же они думают, теперь поставить? Это после двадцати-то пяти лет Советской власти? Никогда!

Гусев не успел еще сесть, как поднялся Миронов, председатель колхоза.

— Заверяю, наш колхоз будет настоящей крепостью в Партизанском крае. За слова отвечаю головой.

— А может, все-таки и хлеб пошлем? — робко предложил кто-то.

— Эка, хватил. Хлеб послать. Да ты что, по почте его, али с нарочным?

— Он думает, как в мирное время. Сдал в багаж — и дело крыто.

— Надо не хлебом, а винтовками помогать. Чем больше убьем фашистов — тем ленинградцам легче.

— Дороги железные рвать, пусть на животах ползают.

— Верно! —загудели мужики.

...Мы уходили с собрания возбужденные, взволнованные.

Всю обратную дорогу Орлов молчал. Как мы ни старались вызвать его на разговор, из этого ничего не вышло. «Наверно, думает об очередной операции, — решили мы с Майоровым. — А может быть, о колхозном собрании, о голодающих ленинградцах, о линии фронта, о народной тревоге за Ленинград? Возможно, и на собрание-то Орлов шел с особой целью, с заранее обдуманным планом?»

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ПАМЯТНАЯ НОЧЬ

Штаб бригады по-прежнему стоял в Железнице.

Подкрался вечер, потемнело небо, и синие густые сумерки захлестнули село. На улицах все стихло. Только звонко поскрипывал под ногами снег, да изредка на окраине села раздавался окрик часового:

— Стой! Кто идет?

— Свои.

Дальше разговор переходил на шепот.

— Пропуск!

— Ясски.

— Ялта. Проходи.

В окнах вспыхивали тусклые желтые огни. Жители зажигали восковые свечи, березовую лучину, самодельные «коптилки». Лишь в домике на берегу Шелони загорелся настоящий довоенный ламповый свет. Это был домик двух престарелых сестер-учительниц. В нем остановилось командование бригады.

Обрадованные и польщенные оказанной им честью, старушки суетливо хлопотали у стола. Комбриг Васильев возбужденно прохаживался взад и вперед по комнате, мыслями уносясь в предстоящее сражение. На лавках сидели Орлов, Афанасьев, Иванов, Майоров, Асмолов и Тужиков. Новый начальник штаба майор-артиллерист Василий Головай и председатель Дедовичской тройки Александр Поруценко стояли у окна.

— Чайку бы выпили. Самовар вскипел, — несмело предложила хозяйка.

— Что же, это, пожалуй, неплохо, — оживился Васильев и, словно с мороза потирая руки, сел к столу.

Маленькая комната едва вмещала командиров Партизанского края. Чтобы разместиться всем, стол пришлось отодвинуть от стены. И все же одного места не хватало.

— Тебе, Поруценко, придется под окном чай пить. Ты один два места займешь! — пошутил Майоров.

— В тесноте, да не в обиде! Поместимся как-нибудь — сказал Асмолов.

Он сидел в центре, в старом, с сильно вытертыми подлокотниками кресле, — невысокий, коренастый, туго перетянутый ремнями.

На столе появились стаканы, тарелка, на которой горкой лежали ломтики черного хлеба, баночка с немецким сахарином.

— Этим порошком только клопов морить, а приходится с чаем употреблять, —недовольно пробормотал Николай Иванов. — Нечего сказать, порадовали фашисты своим товарцем.

Командиры придвинули стаканы и принялись усиленно дуть на крутой кипяток. Не пил только Асмолов. Потом он молча потянулся к тарелке с хлебом, бережно взял ноздреватый ломтик, но вдруг рука его дрогнула — и хлеб неловко упал на скатерть.

— Вы что, Алексей Никитович, нездоровы? —тревожно спросил Орлов.

— Нет, я вполне здоров, — думая о чем-то другом, неторопливо ответил Асмолов. — Да, да, вполне здоров. Я просто вспомнил одного своего хорошего товарища, ленинградского рабочего. Он скончался на моих глазах на па нели. Встретились мы с ним на улице, не успели обменяться приветствиями, как он зашатался и упал лицом в снег. Когда я его приподнял, на меня смотрели уже угасшие глаза. Но он успел шепнуть: «Помните о нас». В руке у него оказался кусок столярного клея: там из него варят студень...

Словно обжегшись, Майоров отдернул от губ стакан. Все посмотрели на Асмолова.

— А этот рабочий, шатаясь от голода, шел на завод. Шел автоматы делать, винтовки. Хотел последние силы победе отдать. И не дошел. Умер.

Асмолов откинулся на спинку кресла. Забыв о чае, о командирах, сидевших за столом, он с минуту смотрел в затянутое льдом окно, как бы отыскивая на его узорчатой поверхности одному ему памятную картину. Пальцы Алексея Никитовича вцепились в обитое стареньким штофом кресло, губы плотно сомкнулись.

Хозяйки втихомолку утирали слезы.

Ничья рука так и не коснулась коричневых ломтиков: тарелка с хлебом осталась нетронутой.

— Помогать! Конечно, помогать надо городу-герою, — словно раздумывая про себя, заговорил Николай Иванов. — Но чем же еще можно помочь? Направить на железные дороги новые подрывные группы и поднять в воздух десятки эшелонов? Оседлать автомобильную трассу и разнести в пух и прах фашистские колонны? Или раздавить несколько гарнизонов, которые, как бородавки, вырастают у дорог? Но чем еще? Чем?

— Хлебом!

Орлов как-то сразу выпрямился, лицо его просияло, глаза заулыбались. Приложив к груди руку, он громко и взволнованно произнес:

— А знаете что? Поможем Ленинграду хлебом! Пошлем обоз через фронт.

И сразу в комнате стало как будто светлее.

Все разом заговорили, загромыхали стульями, повеселели.

— Конечно, обоз! — Васильев обнял Орлова. — Обоз с партизанским хлебом!

— Умная мысль, — поддержал Асмолов. — Вот ленинградцы обрадуются!

— А как народ? «Согласится?» — спросил Иванов. — Народ? Он целиком с нами! Пусть только Поруценко и Майоров обратятся к жителям от имени командования.

— Ну как, Александр Георгиевич? — спросил Майоров, отозвав в сторону Поруценко. — Как думаешь? По- моему, можно. Если по пуду с хозяйства, так и то тысячи пудов, верно?

Поруценко молчал: предложение было неожиданным, мероприятие рискованным. Он знал—вся эта огромная работа прежде всего ляжет на его плечи.

— Собрать-то мы соберем, — наконец ответил он, — за народ я ручаюсь. Меня другое беспокоит. А немцы не помешают? Ведь это в один день не сделаешь. Кроме того, надо подумать и о доставке.

— Об этом подумаем. Сейчас надо в принципе, понимаешь: можем или нет?

— Конечно, можем. Хлеб, мясо, крупу... Сотню подвод соберем!

Мнение Поруценко как бы разрешило последние колебания.

— Завтра же начинайте работу! — уже приказывая, сказал Орлов. — Созовите коммунистов, председателей сельсоветов, агитаторов и всех направьте по деревням. Продумайте все до мелочей.

— А мы сегодня же сообщим в Ленинград, — добавил Асмолов. — И будем думать о доставке.

— А может быть, самолеты попросить? — намекнул Головай.

— Нет, на это давайте не рассчитывать, — возразил Васильев. — Весной фашисты попытаются взять реванш. Обстановка будет напряженная. На фронте каждый самолет дорог. Будем переправлять своими силами. На лошадях.

— Правильно, самых лучших коней отберем на это дело! — уже горячо поддержал Поруценко.

— Хороший подарок получат ленинградцы, — первый раз за весь вечер улыбнулся и Тужиков.

— Причем удачное совпадение, — заключил Васильев. — Обоз с хлебом и налет на Дедовичи. Из Дедович фашисты следят за нашим краем. Это самая близкая угроза. Отсюда им легче всего достать партизан. Враги могли бы сорвать задуманное нами дело. Теперь мы разгромим их в Дедовичах. Им будет не до нас. Пока немцы станут зализывать раны, мы создадим продовольственный обоз. Да и народ вдохновится после нашей боевой операции. Этого тоже нельзя не учитывать. Итак, решено. Работники тройки — по местам!

В приоткрытую дверь заглянула девушка. Васильев сразу узнал Осокину. Людмила была не одна. За ее спиной с автоматом наперевес стояла другая девушка — связная первого полка Мария Дмитриева.

— Что случилось, Маша? — поднял глаза Васильев.

— Да вот какая-то девица к вам напросилась, Николай Григорьевич. Я ехала с донесением, а тут она... Пришлось задержать. Не могла я одну пустить.

На губах у Васильева скользнула улыбка.

— Хорошо, я разберусь. Можете быть свободны.

Покосившись на Людмилу, Маша вышла.

— Ну что, опять арестовали? Вот как у нас дело поставлено. Да вы садитесь, чувствуйте себя как дома. Здесь все свои.

— Николай Григорьевич, я пришла к вам...

— Одну минутку. Головай! Позови сюда Павлова.

Людмила насторожилась.

— Мне пока выйти, Николай Григорьевич?

— Нет, нет. Наоборот, ради вас я и позвал Павлова. Теперь вы всегда будете докладывать ему. Он у нас начальник бригадной разведки.

Вошел Павлов и увидел Людмилу. Глаза их встретились.

— Слушаю.

— Садись. Ну, дедовичанка, докладывай.

Людмила рассказала, что, по последним данным, гарнизон в Дедовичах насчитывает свыше девятисот солдат и офицеров. Кроме того, в нем разместилось четыреста карателей. Ядро гарнизона — 609-й карательный батальон под командованием обер-лейтенанта Шмидта. Здесь же находится штаб одного из главарей гитлеровской контрразведки. В поселке много складов с оружием, боеприпасами и продовольствием. Отсюда фашисты питают шестнадцатую армию фон Буша. Из Витебска через Дедовичи то и дело проходят эшелоны на Ленинград. Каратели обеспокоены передвижением партизан. Они по-прежнему держат усиленную охрану. И еще немало ценного сообщила разведчица.

На прощанье комбриг протянул Осокиной руку. Павлов поспешил сделать то же самое. Пожимая руку Ивана, Людмила не поднимала глаз. Павлов почувствовал, как крепко она сдавила его пальцы. «А может быть, это мне только показалось?» — подумал он.

Васильев бегло взглянул на часы, подошел к Орлову:

— Ну, комиссар, скоро соберутся полковые командиры. Будем уточнять схему боя.

Начинались рабочие часы Васильева.

В комнату входили командиры и комиссары полков, рассаживались по лавкам. На столе, который так и остался стоять посреди комнаты, вместо скатерти разостлали топографическую карту. Комбриг сосредоточенно всматривался в извилистые линии дорог, в черные кирпичики деревень. Все знали, что любимым тактическим приемом Васильева было окружение. Окружить гарнизон, оставить «ворота» для отступления врага, устроить у «ворот» мощную засаду и тогда наносить концентрированный удар — такова была излюбленная тактика комбрига.

— Мы им такое окружение нынче устроим, какого еще никогда не было! Почище, чем в Яссках. — Васильев оглядел командиров. — Кажется, все собрались? Тогда начнем. Значит, задача ясна: громим гарнизон, уничтожаем живую силу и технику, взрываем железобетонный мост через Шелонь, выводим из строя Витебскую железную дорогу. Каждый полк и каждый отряд знает свои объекты. Повторяю оперативный план разгрома врага в Дедовичах...

Бой предстоял серьезный. Надо было разгромить крупный вражеский гарнизон на железной дороге. Лесов вокруг Дедовичей не было. Подходы голые. Наиболее укрепленной была северо-восточная окраина. Отсюда немцы ожидали возможного нападения партизан.

— А мы их перехитрим, — сказал Васильев. —Пусть фашисты думают, что мы придем с северо-востока. Первый удар мы нанесем с северо-запада, от Дно. Направим туда два отряда. Но это будет не главный удар. Важно — отвлечь немцев, ввести их в заблуждение. После того как завяжется бой на севере, мы ударим основными силами с юга и юго-востока, откуда фашисты вовсе не ожидают нападения.

Предстоящая операция захватила всех партизанских командиров. Они знали, что фашистский зверь готовился к новому прыжку. Надо было обрубить ему лапы. И первая лапа — Дедовичи.

На карту ложились все новые и новые знаки. Уже были нанесены и пулеметные точки, и пушки, и врытые в землю танки врага. В нескольких местах стояли фашистские знаки - свастика. Они обозначали гестапо, комендатуру, жандармерию.

Васильев доложил обстановку. Подтягивание сил заканчивалось. В некоторых местах, на подступах к Дедовичам, произошли мелкие стычки с врагом. Это не вызывало опасений. Но был отмечен довольно неприятный случай. Позади третьего полка, который уже находился в Яссках, появился крупный немецкий отряд, численностью 300 - 400 солдат и офицеров. Командир полка Рачков выслал ему навстречу два партизанских взвода. Фашисты приняли бой и продолжали настойчиво двигаться к Дедовичам. Узнав об этом, Васильев распорядился: отряд «Грозный», командиром которого был Владимир Бундзен, оставить в Яссках для прикрытия тыла.

Это решение родилось не случайно. Васильев знал особенности каждого командира, знал, кто на что способен. Один хорош в обороне, другой незаменим в наступлении. В хитрую осторожную засаду он не послал Синельникова. «Нет, тут требуется выдержка, хладнокровие, а он молод, задирист, — решил комбриг. — Тут нужен спокойный Бундзен». Зато самый ответственный участок в дерзком, внезапном налете на Дедовичи он дал Синельникову.

— Итак, у нас все готово. Силы расставлены, задания даны. Действовать слаженно и разумно!

Командиры встали.

Лишь только закрылась за ними дверь, как в комнату вошли двое.

— Командование отряда «Грозный» прибыло по вашему приказанию! — доложил Владимир Бундзен, человек среднего роста, с грустной задумчивой улыбкой.

Он пришел в штаб вместе со своим комиссаром Иваном Ступаковым.

Асмолов посмотрел на танкистский шлем Бундзена, спросил:

— Военный?

— Сейчас военный, а был учителем. Как видите, не по своей специальности.

— Мы все сейчас не по своей специальности! — улыбнулся Орлов.

— Семейный? — продолжал допытываться Асмолов.

— Да. Дочурка есть, пять лет исполнилось. Где-то в советском тылу живет.

— Вам известно боевое задание? — подойдя вплотную к Бундзену, спросил комбриг.

— Так точно, известно.

— Смотрите, задача нелегкая, — предупредил Васильев. — Я специально пригласил вас. Дело вам поручается ответственное. Вы будете находиться в Яссках и прикрывать тыл всей операции. Немецкий отряд не должен прорваться в Дедовичи. На вас я надеюсь. Только не бросайтесь сами в первую голову. У вас это бывает.

Дверь снова шумно распахнулась, и на пороге показался молодой боец с автоматом на груди. Это был Михаил Харченко. На лице его играла улыбка, из-под заломленной на ухо кубанки выбивался побеленный морозом чуб. Заметив знаки различия на петлицах Асмолова, Харченко стукнул каблуками и лихо выкрикнул:

— Товарищ полковой комиссар! Разрешите обратиться к командиру Бундзену?

— Обращайтесь!

— Владимир Петрович! Я возвращаюсь из разведки. Увидел вас и решил попросить: нельзя ли мне на одни сутки из отряда отлучиться?

— Это почему?

— Неохота в заслон идти. Сиди в Яссках, жди у моря погоды: то ли пойдут немцы, то ли нет. Разрешите в Дедовичи сходить. Там уж наверняка!

— Харченко! — вмешался в разговор Васильев. — Ты что же, опять буянишь?

— Да как же, товарищ комбриг, в Холм тогда не попал, на дороге оставили, и в Дедовичи не попадаю.

— Зато на дорогах отлично воюешь, —сказал Васильев. — В засадах и слава твоя родилась.

Действительно, боевая слава Михаила Харченко началась с операции на дороге Холм — Локня. Там, вместе со своим расчетом, Михаил сидел в засаде. Укрывшись в пяти метрах от большой дороги, он зорко наблюдал за появлением противника. Сорокаградусный мороз обжигал лицо и руки. Вскоре показался немецкий обоз. Он приближался. На передней подводе виднелось тупорылое дуло пулемета.

Выждав, пока фашисты подъедут к самой засаде, Харченко нажал на гашетку. Но что это? Пулемет молчал. Харченко понял: замерзла смазка, заело ленту. Он быстро расстегнул шубу, прикрыл полой пулемет и начал отогревать его своим телом и дыханием.

Немецкий обоз уже поравнялся с засадой. Харченко снова нажал на спусковой крючок. Раздались одиночные выстрелы. Было ясно: пулемет замерз. Что делать? Раздумывать было некогда. Михаил выхватил из-за пояса наган и выскочил на дорогу. Наперерез обозу! Выстрелом в упор он ранил фашистского пулеметчика, а сам отбежал назад и скрылся за щитом своего «максима». Лихорадочно заработал пулемет врага. Длинная непрерывная очередь и — пауза. Этим вновь воспользовался Михаил. Одним прыжком он очутился в санях у фашиста, застрелил его и овладел пулеметом.

«По фашистам огонь!» — крикнул Харченко, поворачивая немецкий пулемет в сторону обоза.

Ни один вражеский солдат не прошел тогда по дороге к Холму. «Рисковый парень!» — говорили о Харченко партизаны.

-— В Дедовичи можно всякого послать, — подумав, ответил на его просьбу Васильев.— Там будут сотни. А здесь — сорок человек. И на всех — один пулемет. В твоих руках — судьба задания. Решать ее будешь ты один с пулеметом. Почти один. И если командир тебя оставляет, значит, вера тебе большая. И ответственность огромная, понял?

— Понял, товарищ комбриг!

— Выполняй! Только ухарства поменьше, рисковать надо обдуманно.

— Это вы все старое вспоминаете, товарищ комбриг? Можете быть спокойны, по дороге из Яссок немцы не пройдут.

Харченко ловко козырнул и вышел.

— Герой! — усмехнулся вслед Асмолов.

— Нам бы таких человек двести — мы бы уже давно под Псковом были! — запальчиво произнес Рачков.— Такой не застрянет где-нибудь в тройке или в другом безопасном месте.

— Это ты к чему? — насторожился Васильев.

— А к тому, товарищ комбриг, что не слишком ли много времени уделяем мы тройкам, сельсоветам, колхозам. Собрания да беседы хороши в мирное время. А сейчас некогда воспитательной работой заниматься! Воевать надо...

— Ты что, никак на войне помешался?—не вытерпел Майоров.

— Не перебивайте, — предупредил комбриг. — Ну, ну, продолжай.

— Я и так все сказал, — проговорил Рачков, остывая. — Не такое время сейчас, чтобы пропагандистами заделываться. На войне пуля да граната — вот кто пропагандисты. Умеешь этим оружием владеть — значит и верх за тобой.

Васильев помрачнел. Веселость с его лица как ветром сдуло.

— Да ты что? Подумал, о чем говоришь?

Васильев решительно встал и вплотную подошел к Рачкову.

— Раз и навсегда запомни, Рачков, — выговорил он медленно, как бы через силу, — чтоб я никогда от тебя больше такого не слышал. Мы народная армия. Наш долг — исполнять волю народа, действовать с ним заодно. Вот, комиссар, — Васильев повернулся к Орлову, — видишь, какие анархистские замашки живут еще в головах некоторых командиров.

Рачков искоса взглянул на комиссара, ожидая от него резкой отповеди. Но Орлов промолчал. Лишь потом, когда Рачков собрался уходить, комиссар тронул его за рукав.

— Останься на несколько минут.

Рачков сел на предложенный ему стул и опустил глаза. Продолговатое, изрезанное морщинами лицо горело от возбуждения. Они сидели друг против друга: командир полка и комиссар бригады. Рачков понимал, что разговор предстоит неприятный. Резкий и вспыльчивый Орлов станет теперь отчитывать его за проявленное недомыслие. Надо как-то сдержать себя, подавить в себе свою горячность, чтобы не нагрубить, не накричать в ответ.

Но Орлов не торопился. Он молча оглядел Рачкова с ног до головы и мягко спросил:

— Николай Александрович, мне хотелось вот о чем с тобой поговорить. Ты Михаила Семенова из деревни Мухарево знаешь?

— Нет, не знаю, — еще не догадываясь, какое отношение имеет к нему какой-то Семенов, ответил Рачков.

— Так вот, его расстреляли. И как ты думаешь, за что?

— Не слыхал, — Рачков недоуменно пожал плечами.

— А вот за что. Два месяца тому назад, когда фашисты обложили нашу бригаду и хотели ее уничтожить, Семенова заставили показать, где находится партизанский штаб. И тот повел врага...

— Продажные души у нас, к сожалению, есть, — бросил, не разобравшись в чем дело, Рачков.

— От Мухарева до нашего лагеря, как ты знаешь, километров семь, не больше. А эта продажная душа, как ты выразился, водила их целые сутки и завела в глухомань, в болотную трясину, которая зимой не замерзает, к самому Татинцу. Когда фашисты поняли это, они застрелили Семенова. Перед смертью он крикнул: «А вы думали, русский человек вам, гадам, помогать будет?» Вот тебе и продажная душа. Да это ж второй Иван Сусанин. Он спас жизнь тебе, мне, всей бригаде. Видишь, на какой подвиг пошел простой советский человек.

Рачков нервно ерзал на стуле. Только теперь он понял смысл начатого с ним разговора.

— Я все понял, — прервал он комиссара. — Мне можно идти?

— Нет, послушай, — повысив голос, потребовал Орлов. — Плохо понял, если о народе так неблагодарно отзываешься. Сколько у нас таких безвестных героев! А колхозница Прасковья Филипповна, которая ночью выбежала навстречу наступающим партизанам и сообщила им: «В моем доме спят немцы, жгите дом, не жалейте»... А разведчица Осокина, которая приносит нам из Дедович бланки паспортов, фашистские документы и различные ценные сведения? А Илья Петрович Гришин...  Да я могу до утра перечислять тебе имена героев из простого народа. Возьмем другое. Почему мы сыты, обуты, одеты? Вот шуба на тебе, папаха — чьи это? Ты их сам сделал? А кто кормит нас? Мы же не святым духом сыты? Так зачем же ты хочешь отгородиться от всех, кто нам помогает, кто нас поддерживает и дает нам силу? Ты пойми: мы здесь не только воины, но и представители партии. Мы не можем, не имеем права ни на одну секунду забывать об этом.

Комиссар встал, пожал на прощанье руку.

— Ты не обижайся, — добавил он. — Что заслужил, то и получай. А взгляды свои пересмотри. Я тебе по-товарищески говорю. Ты у нас командир храбрый, авторитет имеешь большой, только с анархией никак не можешь расстаться. А пора бы!

...Уходя спать к соседям, — здесь было тесно, — Васильев и Орлов тепло простились с учительницами.

В новом доме, куда они пришли, жила колхозница Наталья, она имела семилетнюю дочь и двух сынишек. Муж воевал на фронте. Улегшись на разостланный на полу матрац, Васильев, как всегда, долго не мог уснуть. Он лежал с открытыми глазами и думал о матерях и детях, разбросанных по всей стране. Сколько война поломала жизней, судеб, сколько принесла слез, тревог и волнений! Не спали и хозяйка с девочкой. Сквозь тиканье стенных часов до уха Васильева доносился их осторожный шепот. Потом девочка заговорила громче, и Васильев явственно расслышал:

— Мамочка, а солдаты уснули?

— Уснули, деточка, уснули.

— А стрелять сегодня не будут?

— Не знаю, наверно, не будут, спи.

— А папа наш тоже на полу где-нибудь спит?

- Да.

— Мамочка, а я забыла наши головки поровнять. Дай-ка я ладошечкой примерю. Рядом ли они лежат...

— Зачем, доченька?

— А чтобы пуля нас двоих задела. А то начнут немцы опять стрелять, залетит сюда пуля, меня убьет, а ты останешься. Как же ты будешь без меня?

Васильев почувствовал, как что-то остро защипало в носу и сжало горло. Он тяжело задышал, неловко повернулся и задел локтем спящего комиссара.

— Ты что, еще не спишь? — встрепенулся тот.

— Сергей, бой завтра на пять часов назначен? —не ответив, спросил Васильев. —Давай пораньше начнем...

— Смотри, я не возражаю, — недоумевая, согласился Орлов.

И они уснули.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

БОИ В ДЕДОВИЧАХ

В просторной крестьянской избе на полу отдыхала группа бойцов третьего полка. Партизаны ждали назначенного часа. Спать не хотелось. Каждый был чем-то занят и думал о своем.

Павел Дурнев заметно скучал. Он впервые готовился идти в бой без своего друга Васи Толчишкина. Рядом с ним сидел Иван Павлов. Несмотря на свое новое назначение, разведчик уговорил командование разрешить ему участвовать в бою. Павлов заменил Дурневу близкого товарища.

Кто-то вполголоса запел. Это была любимая привычка у партизан — петь перед боем. Начинали обычно с «Ермака».

Ревела буря, дождь шумел,  Во мраке молнии блистали...

Ах, песня! Боевая спутница партизан! Как же выразительно ты звучала в тылу врага, бередила душу, уносила куда-то далеко, далеко. Сколько раз ты звенела в лесных землянках и на привалах, какие сильные чувства рождала в наших сердцах! Словно на крыльях поднимала человека. Не за это ли и полюбили тебя лесные воины?

Ротный командир Иван Александров пел почти без слов, только густым басом поддерживал пение. Коля Балабанов удивлял всех своим прекрасным тенором.

В самый разгар импровизированного концерта в избу вошел комиссар. Партизаны вскочили по команде «смирно».

— Садитесь, садитесь, товарищи, — мягко сказал Орлов. — И продолжайте петь. А я помогу.

— Песня кончилась, товарищ комиссар.

— Начнем другую. Давайте-ка нашу, партизанскую, — и сам запел первым:

Окрасил дым волнистые туманы, Ночное небо стало розовей,  В такую ночь собрались партизаны  И дали клятву Родине своей...

И тогда все, кто лежал на полу, с трудом сдерживая сильные голоса, дружно подхватили припев:

Родная мать! Мы все полны стремленья Громить врага как ночью, так и днем.  Скорей умрем, чем встанем на колени,  И победим скорее, чем умрем!

До выхода на операцию еще было время. Поговорив с партизанами, комиссар посоветовал им получше отдохнуть перед боем, поспать часок-другой.

Партизаны послушались доброго совета. Но какой это был сон, если до боя оставалось несколько часов! Тревожно и чутко, в обнимку с винтовками и автоматами, спали люди.

А в три часа ночи — подъем. Партизаны молча вскинули на плечи вещевые мешки, взяли в руки оружие и пошли, зорко поглядывая по сторонам. Лица у всех строгие, суровые, сосредоточенные. Шли осторожно, бесшумно.

На железнодорожной насыпи, вздрагивая, мерцали крохотные огоньки. Вокруг было тихо, до звона в ушах. Лишь изредка со стороны поселка доносился лязг оружия и отрывистые выкрики немцев. Густой туман, словно дымовая завеса, укрывал партизанские цепи. Опоясанные пулеметными лентами, увешанные дисками и гранатами, бойцы со всех сторон окружили Дедовичи. Все туже и туже сжималось кольцо вокруг вражеского гарнизона.

Сквозь туман еле различимо проступили первые постройки. Партизаны задержали шаг, замерли, притаились. Тихо прозвучала команда: «Ложись!» В бледном просвете неба мелькнула упавшая звезда. «Чья-то жизнь угасла», — вспомнилась Павлову старинная примета.

Время тянулось мучительно долго. Минуты казались часами.

В четыре часа утра начальник штаба Василий Головай вышел на окраину деревни Прушково, куда переехал штаб бригады. В руках у него была ракетница.

Уже давно погасли огни, смолкли последние голоса. Казалось, ничто не нарушало царственной тишины ночи.

Повернувшись лицом к Дедовичам, Головай поднял руку и выстрелил. Красная ракета, описав дугу, рассыпалась в воздухе на множество искр.

В тот же момент на окраине Дедович раздался глухой троекратный взрыв. Тревожное зарево окрасило небо. Это и был сигнал к атаке.

Минуту стояла тишина. Можно было подумать, что партизаны уснули и не слышали сигнала. И вдруг сразу загрохотало, затрещало вокруг. В Дедовичах начался бой.

Как только раздались первые выстрелы, бригадные командиры вышли на дорогу. Туман скрывал все. Трудно было что-либо различить даже вблизи. Лишь по нарастающему грому, по частоте взрывов можно было представить себе общий ход атаки.

Тяжелым свинцовым языком заговорил теперь и фашистский гарнизон. Над крышами домов поднялись красные ракеты: застигнутые врасплох, немцы звали на помощь.

Васильев был неузнаваем. Он весь напружинился, напрягся. Глаза его горели. Мысленно комбриг видел перед собой весь поселок, его улицы, дома, кинувшихся в атаку партизан, — он видел всю панораму сражения.

— Кажется, все идет хорошо, — громким шепотом, скорее себе, чем другим, сказал он. — Гриша с Никифором начали дружно. Ну, каратели, держитесь!

Пока еще бой гремел только на северной окраине Дедович — так было задумано командованием. Там на укрепленную линию немцев налетели отряды имени Горяйнова и «Буденновец». Они нанесли первый удар, приняли на себя огонь врага, отвлекали его внимание. Остальные отряды молчали. Васильев живо представил, как нетерпеливо ждал своего часа Николай Рачков, чтобы двинуть главные силы полка.

Фашисты вели все еще беспорядочный огонь. Получив удар с севера, они стягивали туда свои части.

Дрогнул, качнулся туман от вспышки багрового пламени, и оглушительный взрыв потряс воздух.

«Мост через Шелонь! — догадался стоявший рядом с Васильевым Асмолов. Эта деталь операции была предложена им. — Молодцы подрывники, справились с заданием!»

Бой разгорался. Все чаще ухали мины, раскатисто и методично била артиллерия, прерывисто, словно захлебываясь, трещали пулеметы и автоматы.

— Эх, тяжело Никифору, — тревожился Васильев за командира отряда «Буденновец» Синельникова. — Человек он смелый, с трезвой головой, но отрядом командует впервые.

О командире отряда имени Горяйнова Григории Волостнове Васильев беспокоился меньше. Это был хладнокровный и властный командир с большим опытом. Он не растеряется, найдет выход из любого положения.

— А вот и связные, — легко толкнул Васильева Орлов.

Связные докладывали быстро, торопясь.

— Что там у Синельникова? —с тревогой спросил Васильев.

...У Никифора Синельникова было действительно тяжело. Началось все удачно. Ударные группы под прикрытием тумана незаметно вынырнули из оврага и начали расчищать противотанковыми гранатами дорогу автоматчикам. До кладбища отряд дошел быстро. Отсюда Синельников повел своих партизан на штурм водонапорной башни. Действующие рядом партизаны отряда имени Горяйнова подожгли кузницу и веревочную фабрику. Пламя горящих зданий осветило улицы поселка.

Политрук Павел Дурнев бежал рядом с командиром. На пути встретилась разбитая гранатами мастерская. Около нее были свалены в кучу десятки новеньких гробов и крестов.

— Запасливые фашисты! — крикнул на ходу Дурнев, перепрыгивая через гробы.

— Знали, что понадобятся, товарищ политрук, — подхватил Коля Балабанов, спеша за Дурневым.

В отблеске пожара показалось здание водонапорной башни.

— Гранаты к бою! — приказал Синельников. — Огонь!

Дружное «ура!» всколыхнуло ночь. Буденновцы выскочили из-за укрытия и бросились к башне.

Разорвалась первая граната, она была брошена рукой партизана Василия Петровского. Не рассчитав, он слишком близко подошел к стене. Подхваченный взрывной волной, Петровский отлетел в сторону и понял, что ослеп. По рукам, которыми он закрывал теперь свое лицо, текли струйки крови.

Катя Сталидзан по-мужски схватила Петровского на руки и оттащила в укрытие. Она видела, как упал Синельников. Надо было помочь и ему, но к раненому командиру уже бежала Маруся Васильева.

Взяв Синельникова под руку, Маруся помогла ему подняться, тревожно заглядывала в лицо: ведь для нее этот человек был не просто командиром, но и мужем.

— Никифор, дурной ты какой! «Зачем лез в огонь?» — нескладно говорила Маруся, гладя курчавые волосы Синельникова, волнуясь и гордясь им, забыв о себе, о взрывах, о пулях, свистевших над головой.

Маруся быстро перевязала под огнем рану — ранение было легкое. Никифор овладел собой. Только красивое лицо его заметно побледнело. Уже не первый раз свинец касался этого смелого человека, но судьба щадила его.

Иван Александров, видя замешательство, вызванное ранением командира, вырвался вперед. Тяжело сопя и сверкая глазами, он скомандовал:

— За мной!

Партизаны кинулись к башне, но внезапно горячая полоса огня преградила им путь. Рота залегла. Это немцы, поняв замысел партизан — овладеть башней, открыли бешеный огонь из укрытого в блиндаже пулемета.

Партизанские пулеметчики Степан Ахантьев и Иван Максимов попытались силой огня подавить фашистский пулемет. Ничего не получилось. Два молодых пулеметчика, два Володи — Архипов и Егоров — хотели зайти с фланга. Не удалось.

Партизаны невольно втягивали головы в плечи, тесней жались друг к другу. Но ждать было невозможно: огневую точку врага требовалось уничтожить немедля — это отлично понимали все.

— Вперед! — раздался зычный голос Александрова.

Первым сорвался с места Коля Балабанов. С зажатой в руке гранатой он успел пробежать до середины улицы, упал и завертелся волчком на розоватом от багрового отсвета пламени снегу. Пуля ударила его в бок.

— Коля? — крикнул Дурнев и мгновенно очутился возле него. — Жив?! Жив?!

Балабанов, прикрывая рукой рану, медленно отползал назад. Тогда Павел Дурнев оглянулся на товарищей, рванул из-за пояса гранату и с возгласом «За Родину!» бросился на блиндаж. Он слышал, как за ним поднималась рота. Метнув гранату, Дурнев прильнул к земле, выждал, пока раздастся взрыв, потом вновь вскочил. Не оглядываясь, он уже добежал до развороченных взрывом бревен, но вдруг зашатался и повис на них, пробитый пулями. И тогда вся рота хлынула на блиндаж, смяла его и атаковала башню.

Все это время среди атакующих партизан не было Ивана Павлова. По приказу командира он выводил из строя фашистскую связь. Теперь он появился здесь. Увидев убитого Дурнева, Павлов скрипнул зубами, зло тряхнул головой и метнулся к дому, откуда продолжали вести огонь фашисты. В распахнутом настежь окне он увидел лицо старика, который что-то кричал. Сквозь грохот боя Павлов с трудом расслышал его слова:

— Сынки!.. В моем доме немцы... Не жалейте старика!.. Стреляйте!..

Старик захлебнулся. Видимо, кто-то ему сдавил горло. Раздался выстрел, и старческое тело свалилось на завалинку.

Павлов бросил гранату. Она пролетела через окно и разорвалась в комнате.

Воспользовавшись суматохой, Иван взбежал по ступенькам крыльца. Одно мгновение — и он уже на чердаке. Засевший там фашистский автоматчик, не ожидая нападения сзади, продолжал стрелять. Павлов с силой ударил его ложем автомата и, высунувшись в окошко, оглядел с чердака местность. По крыше застучали осколки разорвавшегося снаряда.

С огорода, укрывшись за поленницей дров, группа фашистских солдат вела огонь по наступающей роте. Павлов направил на них автомат. Лишь только он открыл огонь, как два пулемета ударили по нему. Началась неравная битва.

Вслед за Павловым на чердак проникла какая-то девушка.

— Ты зачем здесь?! — увидев ее, закричал партизан.

Но девушка не уходила. Она взяла в руки пустой автоматный диск и начала его заряжать.

— Умница! — еще раз обернувшись, бросил Павлов, а сам судорожно вцепился руками в ложе автомата и повел яростный огонь по врагу. Когда он оглянулся еще раз, девушка лежала на перекладине, неловко запрокинув голову.

— Что с тобой? — испуганно спросил Павлов, но, увидев змеившиеся по ее щеке струйки крови, понял: убита.

Борьба длилась долго. Павлов покинул изрешеченный пулями чердак лишь после того, как оба фашистских пулемета замолчали...

Теперь уже было ясно, что основные силы фашистов отвлечены на север. Этого только и ждал Рачков. Враз заговорили восточная и юго-восточная окраины поселка.

Полк пробивался к вокзалу. Первая линия обороны была прорвана. Овладев постройками машинно-тракторной станции и разгромив фашистов, засевших в Доме крестьянина, отряды ворвались в центр поселка. Завязался уличный бой.

Вот они, Дедовичи! Подлинные хозяева пришли, наконец, сюда.

Страшный взрыв оглушил партизан. Кто-то поджег склад боеприпасов. Люди кричали друг другу и нечего не могли расслышать.

Гудел весь поселок. Фашистское логово в огне! Трещали, ломаясь, обгорелые балки, с грохотом рушились стены. Раскатисто ухала артиллерия, заглушая непрерывный стрекот автоматов и отрывистые выкрики командиров.

Штаб бригады перенес свой командный пункт еще ближе к месту сражения. Теперь можно было различать перебегающих партизан, видеть первые следы боя.

Комбриг подошел к самой партизанской пушке. Она была установлена вблизи железнодорожного полотна. Блеснули накатанные колесами рельсы. Железная дорога! Нерв, питающий фашистские войска под Ленинградом.

— Не скоро теперь поедут по этой дороге враги! —сказал довольный Васильев, глядя на развороченные взрывами рельсы.

— Фашистская жила перерезана! —улыбнулся и Асмолов. — Хорошо! Ленинграду легче!

Алексей Никитович внимательно следил за ходом операции, вникал во все ее детали. Он не только помогал комбригу, но и учился у него. Мог ли в то время предвидеть Асмолов, что два года спустя ему придется рассказывать об этой Дедовичской операции партизанам Чехословакии, что в незнакомых ему горах Низкие Татры он будет делиться с ними опытом борьбы ленинградских партизан?

Вглядываясь в редеющие сумерки, Васильев увидел серое приземистое здание, где раньше помещался банк. Там засели гестаповцы. Васильев знал это. Подойдя вплотную к пушке, он необычно громко приказал:

— По серому зданию огонь!..

Наводчик Павел Власов мгновенно прильнул к прицелу. Гулким эхом отозвался разрыв снаряда.

— Молодец! — похвалил Васильев. — А теперь давай вперед!

Павел Власов, в сбившейся на затылок ушанке, с прядями желтых волос, спадавших на самые глаза, вместе со своим расчетом мигом вкатил на железнодорожный переезд сорокапятимиллиметровую пушку. Оглянувшись на Васильева и, видимо, желая ему угодить, он тут же еще раз ударил по зданию гестапо. Грохот артиллерийского удара вновь оповестил о точности попадания.

В это время к Васильеву подбежал запыхавшийся ординарец.

— Товарищ комбриг, Витя Пареньков здесь.

— Как здесь?! — крикнул Васильев. — Я приказал не брать.

— Говорят, сам увязался, не отговорили.

— Передай, чтобы отозвали его. Понял? Здесь детям не место!..

Васильев хотел было идти вперед, в глубь поселка, как вдруг обострившийся слух его уловил длинную пулеметную очередь, раздавшуюся где-то далеко позади. Он остановился, прислушался. Сомнений не было — стреляли в Яссках.

— Это наш заслон вступил в бой, — сразу определил Васильев и тут же, вспомнив Бундзена, Харченко, Ступакова, подумал: «Неужели пропустят?»

А там происходило вот что.

Бой в Дедовичах был еще в самом разгаре, а на выручку фашистскому гарнизону уже спешили крупные силы. Заняв деревни Клинец и Спасовку, гитлеровцы готовили решительную атаку на партизанский заслон в Яссках. Силы были неравные: на одного партизана отряда «Грозный» приходилось не менее пяти фашистских солдат.

Командир отряда Владимир Бундзен и комиссар Иван Ступаков понимали, что пропустить врага в Дедовичи — значит сорвать операцию и поставить под удар всю бригаду. Один за другим возникали варианты обороны, но осуществить их не хватало сил.

— В открытом бою нам не устоять, — сухо сказал начальник штаба. —Сомнут нас, товарищ командир. Сила-то какая!

— Только без паники! — обрезал Бундзен и встал.

Он порывисто прошелся по избе. Заметив на кровати маленькую девочку, подошел к ней, взял на руки. Девочка испуганно моргала глазами. Бундзен ласково поглядел на нее и опустил. Может быть, ему показалось, что он подержал на руках свою дочку Генриетту?

— Прячься, милая. Сейчас стрелять будут, — тихо сказал он девочке и тут же приказал матери: — Сразу же уходите в окоп. Скоро начнется бой.

— Не зайти ли нам с флангов? «Тогда мы одержали бы победу наверняка», — вдруг сказал Ступаков. — Но кого мы оставим здесь?

— А если Харченко? — предложил начальник штаба.

— Это идея. Позвать Харченко! — согласился командир.

— Есть позвать Харченко! — весело повторил связной.

— Вот что, Михаил, — по-отечески тепло сказал Бундзен, когда Харченко вошел в избу. — Выход у нас один — оставить тебя с пулеметом одного в Яссках, роту Светлова послать в обход, а остальным зайти с другого фланга. Выстоишь?

Такое решение озадачило Харченко, он ответил не сразу. Стоя посреди комнаты, он чувствовал на себе испытующие взгляды командира и комиссара. Он и сейчас, казалось, чуть-чуть улыбался. Бывают герои, которые в минуту наивысшего напряжения сил собирают всю свою волю. Таким был и Харченко. Испытание, на которое посылал его командир, было тяжелым.

Бундзен и сам отлично понимал, какое трудное задание дает он Харченко. Быть может, потому и говорил он с ним так тихо и тепло, как будто не приказывал, а советовался. Но для Михаила это было сильнее приказа.

— Я выстою, — твердо проговорил он. —Только бы через мой труп не прошли фашисты в Дедовичи.

Бундзен подошел к пулеметчику, взял за плечи:

— Береги дорогу, Миша, и береги себя.

Потом он отошел в сторону, посмотрел на Харченко, вернулся еще раз, обнял его и ничего больше не сказал.

Харченко заулыбался, молодцевато повернулся и вышел.

На карте у самых Яссок была поставлена красная точка. От нее, как клещи, расходились две дуги. Точкой у Яссок был Харченко.

Вот как сложилось дело. Значит, прав оказался комбриг, когда говорил ему: «В твоих руках — судьба задания. Решать ее будешь ты один с пулеметом. Почти один».

В сумерках, разделившись на две группы, отряд покинул Ясски. Харченко окопался в снегу, лег за пулемет. Его товарищи, вооруженные автоматами, пристроились рядом.

Потянулись мучительные минуты ожидания. Где же враги? Михаил пытался увидеть цепи приближающихся немцев, но густая пелена тумана скрывала их. Тогда он напряг слух. И вдруг явственно услышал какой-то нарастающий шум. Похоже было, что по снегу шагал громадный зверь. Шум приближался. И лишь только проглянула темная масса движущихся солдат, как сразу затарахтели автоматы. Сотни трассирующих пуль осыпали Ясски.

Харченко не отвечал. Не встретив ответного огня, фашисты пошли увереннее, смелее. Вот они уже совсем близко. Михаил отчетливо видел фигуры идущих впереди солдат. Они шли и стреляли.

— Миша, — шепнул один из бойцов, — пора!

— Молчи! — удержал его Харченко. — Сам знаю.

И, подпустив врага буквально на тридцать метров, сжимая зубы, Харченко сам себе отдал команду:

— Огонь!

Пулемет яростно забился в его руках, длинной очередью ударил по врагу. От неожиданности фашисты растерялись, лихорадочно заметались из стороны в сторону, даже не залегли. Передние ряды качнулись назад, оставляя за собой убитых и раненых.

— Держись, ребята! — крикнул друзьям Харченко. — Назад — ни шагу!

Двое бойцов пулеметного расчета едва успевали подтаскивать патроны. Пулемет накалился докрасна. Один из бойцов, подносивших ленты, неожиданно лег на щит пулемета, заслонив цепь.

— Ты что? — закричал на него Харченко, но партизан был мертв.

Теперь у пулемета оставалось только два человека: Харченко и его напарник. Каратели наседали. Тесня храбрецов, они подкатывались к окраине Яссок. Зеленые шинели мелькали то здесь, то там.

— Эргебтойх! Русь, капут!

— Держись, друже! — прохрипел Харченко. — Сейчас подойдут наши!

И словно в ответ на его слова, слева и справа затрещали выстрелы.

— Ур-ра-а! —пронеслось над снежной равниной.

Зеленые шинели дрогнули, стали отходить. Харченко бил им теперь в спину.

Когда каратели откатились назад, а партизаны, прекратив преследование, вернулись обратно, Бундзен еще раз с благодарностью обнял Харченко.

— Спасибо, Миша! Не подкачал...

Но фашисты не успокоились. С рассветом они снова предприняли попытку попасть в Дедовичи. Снарядили сотню подвод с солдатами и пустили их по другой дороге. Но и там не повезло. Поднявшиеся в воздух немецкие летчики приняли их за партизан. Они старательно били своих солдат фугасными бомбами. Фашистский обоз выбросил опознавательный знак. Не помогло. Тогда в Дедовичи полетела радиограмма: «Самолеты бьют по своим. Нам не пробиться на выручку». После этого летчики получили указание: не трогать обозы вблизи Яссок.

...Уже брезжил рассвет, а бой в Дедовичах не прекращался. Каратели, получив подкрепление из Дно и Судомы, оборонялись яростно. Они все еще рассчитывали на успех своей обороны.

Тяжелое положение у партизан создалось на севере. Враг, пользуясь численным превосходством, обошел с трех сторон наши отряды имени Горяйнова и «Буденновец».

Связные оттуда не приходили. Попытки связаться с этими отрядами со стороны командования бригады также ни к чему не привели. Уже в третий раз посылали туда связных, и ни один из них не вернулся обратно. Что делать?

— Послать связных! Еще раз послать! — приказал комбриг. — Пусть держатся. Скоро придем на помощь. — И, вздохнув, добавил: — Эх, тяжело Грише Волостнову.

...Командир отряда Григорий Волостнов, высокий человек, с удивительно чистой сединой на висках, не знал, что ему предпринимать. Кругом стоял сплошной туман и дым. Где партизаны? Что решило делать командование бригады? Как узнать об этом? Связные, посланные им в бригаду, не вернулись.

Гитлеровцы, охватив полукольцом отряд, теснили его к Шелони. Обстановка опасная. Оставаться в такой ловушке нельзя. Надо было пробиваться с боем.

Оставив при себе для прикрытия отряда группу партизан, Волостнов приказал остальным двигаться вдоль Шелони. Среди прикрывающих был пулеметчик Алексей Ревин. Он сдерживал шквалом огня хлынувшие на партизан цепи карателей. Немцы зажали группу в кольцо, отрезали выход. У Ревина кончились патроны. Тогда он схватил пулемет и бросился навстречу врагу. Ревин так и погиб, не выпустив из рук пулемета.

Основная часть отряда пробилась, не понеся потерь. А из тринадцати человек, оставшихся для прикрытия, вырвалось только четверо. Их спас случай. Кинувшись к реке, партизаны наткнулись на запряженную лошадь. Скорее в сани!

— Гриша!.. Пристрели меня, — кричал раненый комиссар Тимм.

Волостнов спрыгнул на землю, взял на руки комиссара и втащил его в сани.

Подстегнув лошадь, партизаны вихрем пронеслись сквозь огонь. Все четверо оказались ранеными, в том числе и командир отряда Григорий Волостнов.

Когда об этом донесли Васильеву, он рассвирепел:

— Зубы показывают фашисты! Добить их! Не уходить, пока не разгромим всех!

Связные понесли приказ по отрядам и ротам. Все основные силы партизан были брошены на северо-восточные окраины, чтобы подавить сопротивление немцев. Тут уж ничто не могло избавить фашистов от полного поражения. Вражеский гарнизон был разгромлен.

В одиннадцать часов комбриг отдал приказ:

— Отбой!

Три красные и одна зеленая ракеты прочертили небо.

Туман рассеялся. Над поседевшими за ночь кустарниками, над заснеженными полями повисло морозное солнце.

Догорали подожженные постройки в Дедовичах, стонали раненые на подводах. По дорогам на восток тянулись партизанские обозы.

Усталые, пропахшие дымом и гарью, ехали с поля брани лесные воины. Но как ни велика была усталость, как ни тяжелы потери, невыразимое чувство удовлетворения исходом боя, чувство силы, превосходства и моральной правоты подымало партизан.

Отъехав несколько километров от Дедович, командование решило сделать привал, чтобы склонить головы перед прахом павших героев. На передних санях лежали убитые и раненые. Васильев, Орлов, Асмолов, Майоров, Афанасьев, Иванов и Головай обошли подводы. Бережно приподнимая шинели, накинутые на убитых, заглядывая в их похолодевшие лица, они опознавали людей, ставших родными за месяцы борьбы. Горек был этот траурный обход, но нигде не дрогнуло так сердце комбрига, как у саней, прикрытых самодельным одеялом.

Еще издали Васильев увидел до боли в сердце знакомое, сшитое из прямоугольных лоскутов одеяло. Замедлив шаг, он подошел, приподнял его за уголок: на комбрига страдальчески смотрели карие глазенки Вити Паренькова.

Комбриг порывисто склонился над мальчиком, поцеловал его и поспешно отошел к соседним саням. На них лежал Павел Дурнев. Политрук, казалось, был жив. С губ не сходила еле заметная светлая улыбка. Лишь глаза смотрели куда-то в сторону, мимо комбрига.

— Дурнев! — Васильев наклонился и поправил шапку на голове убитого. — Прощай, Павел! Хороший ты был человек. Светлая душа.

Он отвернулся и зашагал дальше. Нет, не стали равнодушными, не окаменели сердца партизан. Каждая потеря острой болью отдавалась в груди, выжимала скупые слезы. Лишь в бою, в момент наивысшего нервного подъема, люди как бы не замечали убитых. Как будто и не было потерь. Зато после боя, придя в себя, словно впервые, они узнавали о погибших и со всей остротой переживали боль утраты.

К Орлову подошел пожилой партизан-подводчик. Помявшись, протянул аккуратно сложенный листок бумаги.

— В кармане у пулеметчика нашли. Посмотрите, может, дельное что?

На листке, вырванном из тетради, был начерчен план строительства поселка: школа, больница, посредине памятник...

Васильев взглянул через плечо, сказал:

— Сохрани, комиссар. Может быть, еще по этому плану строить будем. И фамилию запиши.

— Вот ведь, каждый свою жизнь планует, — вздохнул подводчик.

Обоз тронулся. На всех дорогах встречали его местные жители.

Тут были и отцы, и матери, и жены. Нет, нет, да и оторвется от обоза паренек, прильнет к материнской груди, уронит слезу на ее морщинистое лицо. И опять едет парень, долго оглядывается. Всматривается в толпу и замечает из десятков вскинутых рук — материнскую. Кто знает, может, в последний раз. он видит эту ласковую руку.

Спрыгнул с саней и Володя Градов, один из молодых наших партизан, уроженец села Маковье, затрепыхался в руках матери, хотел всплакнуть, да сдержался: нельзя, ведь он мужчина, воин, партизан.

А то вдруг рассечет воздух истошный женский вопль — это жена или мать, тревожно пересмотрев все подводы и не найдя своего мужа или сына, вдруг увидит его на последних санях недвижимым. Тогда останавливается подвода, и бережно, обливая замерзший труп слезами, снимают родственники павшего партизана с саней и относят в сторону.

У самых Яссок над обозом взмыли немецкие самолеты. Десятки коршунов с фашистской свастикой на фюзеляжах на бреющем полете вынырнули из-за покрытого лесом холма. Укрыться было негде, кругом расстилалось чистое поле. Но летчики не открывали огня. Они помнили предписание: не стрелять по обозам в районе Яссок. Ничего не понимая, партизаны в изумлении следили за самолетами.

— Не иначе, белены объелись, — крикнул Синельников и, сдернув с головы шапку, озорно помахал ею в воздухе. — До новой встречи! А там уж поговорим!

Командование бригады возвращалось в свой лесной лагерь. Отряды располагались в деревнях.

К исходу дня командование располагало полными данными об итогах Дедовичской операции. Васильев, Орлов я Асмолов сообщали штабу партизанского движения:

«В результате налета на районный центр и железнодорожную станцию Дедовичи, совершенного Второй партизанской бригадой в ночь с двадцать первого на двадцать второе февраля, уничтожено шестьсот пятьдесят немецких солдат и офицеров, большой склад боеприпасов, разбито тринадцать дзотов, взорван мост через реку Шелонь, разрушено путевое хозяйство. Движение на железной дороге прервано...»

В сводке перечислялись трофеи: пулеметы, винтовки, три тысячи патронов, большое количество обмундирования и продовольствия.

— «Наши потери... — рука Васильева дрогнула, — пятьдесят восемь убитых и семьдесят два раненых...». Много! — Комбриг отложил в сторону карандаш. — Надо учиться воевать с меньшей кровью.

— Да, много, — подтвердил Орлов. — Но ведь и сопротивление было отчаянное.

В землянке радистов Костя Шепелев привычно выстукивал сложную, из всех нас только ему одному понятную гамму точек и тире.

И опять через ночные пространства из далекого вражеского тыла летела в Валдай телеграмма, чтобы потом прозвучать на всю страну.

* * *

В ночь с 21 на 22 февраля в крае произошло еще одно важное событие.

В лесную деревню Круглово, ставшую «столицей» советского района в тылу врага, отовсюду съезжались представители народной власти. Ехали председатели сельсоветов, коммунисты и комсомольцы, депутаты и агитаторы — на экстренное партийное собрание, созванное тройкой.

На окраинах деревни были выставлены заслоны. У входа в дом, где должно было проходить собрание, стоял часовой. У каждого, кто подходил к дому, он спрашивал пропуск. Нужно было знать два пароля: один — для входа в деревню, другой — для входа в дом. Такая предосторожность даже в самые благоприятные месяцы жизни в крае считалась совершенно необходимой. Тем более она была уместна сейчас.

За столом президиума сидели работники тройки. Глава Советской власти в Партизанском крае Александр Поруценко был сегодня особенно словоохотлив и весел. Его широкое полное лицо то и дело озаряла улыбка. Он отлично знал местных жителей, до войны занимал пост председателя Дедовичского райисполкома. После кратковременного пребывания в партизанском отряде снова был отозван на советскую работу.

Правой рукой Поруценко была Екатерина Петрова — невысокая круглолицая женщина средних лет, чуткая и ласковая. Глаза у нее светлые, спокойные, полные блеска и жизни. Даже в минуту задумчивости они весело искрились. И только иногда, нет-нет, да и набегут морщинки к уголкам губ. Жизнь, прожитую Петровой, нельзя назвать легкой. С молодых лет Екатерина осталась без мужа, с двумя девочками на руках. Сильная она была женщина, а и то качнулась. Боялась ходить по берегу реки: не заманила бы вода к себе.

В мирное время Петрова заведовала партийным кабинетом, преподавала историю партии. С первых же дней войны она вступила в партизанский отряд. Партизаны любили и уважали ее. «Чиста, как стеклышко, — говорили о ней. — Все нечестное — ее враг».

Екатерину хотели отправить на работу в советский тыл. Она запротестовала.

— Нет. Где труднее — там мое место. Я останусь во вражеском тылу.

Так и осталась.

Третьим членом тройки был утвержден народный следователь Владимир Лильбок.

По мере того, как ширился размах работы, рос и актив тройки. Надо было восстанавливать колхозы, готовиться к весеннему севу, снабжать партизан продуктами и одеждой, вести разъяснительную работу, бороться с предателями, поднимать народ на вооруженное восстание. И, конечно, на все эти дела не хватало трех человек. Тогда и появилась секретарь тройки Антонина Лосева, начальник снабжения Федор Потапов, начальник охраны Андрей Дубов, пропагандист Анатолий Шебаршин.

За последние дни дедовичская тройка еще пополнилась новыми людьми. Зачисление сюда партизана Василия Петровича Николаева не вызвало удивления. Этот прирожденный хозяйственник был здесь, как никто, кстати. Иное дело — Семен Засорин. Смелый, удалой партизан, участник многих боевых операций... Однако и он был вовлечен в число работников тройки.

Семен Засорин — уроженец здешних мест. Он еще до войны работал в Дедовичском районе и пользовался большим авторитетом среди населения. Заместитель председателя тройки Екатерина Петрова обратилась к комбригу с просьбой отпустить Засорина из отряда. Васильев отказал. Петрова почувствовала угрызения совести.

«Как же это я не подумала, ругала она себя. — Надо партизанские отряды пополнять, а я, наоборот».

Петрова настолько болезненно переживала свою оплошность, что решила пойти к комбригу объясниться.

— Вы извините, Николай Григорьевич, что я возвращаюсь к уже решенному вопросу, — виновато сказала она. — Я хочу объяснить, почему просила в тройку Засорина.

— А и верно, почему?

— Потому что это местный работник. Его знает и уважает народ, верит ему. Вот я и подумала: такой человек был бы очень полезен в тройке. За ним скорее бы пошли люди...

Васильев слушал, опустив голову. Потом он неожиданно поднял глаза:

— Не рассказывайте дальше, — остановил он Петрову. — Я свою ошибку исправлю. Сообщите Засорину, что он переведен в распоряжение тройки.

Засорин, как только узнал о новом приказе, в тот же час прибежал к комбригу.

— Николай Григорьевич, правда ли, что я устраняюсь от боевых дел? По какой причине? Чем я заслужил недоверие?

— Постой, постой. Устраняюсь, потерял доверие... Слова-то все какие. Кто тебя может устранить от боевых дел в тылу врага? Только Советская Армия. Вот освободит наши места, тогда другое дело.

- Но ведь в тройке никаких боев. Это ж мирная работа.

— В Партизанском крае нет мирных профессий. «Запомни это», —строго сказал Васильев.

Никто и не предполагал тогда, что именно в тройке, в этой новой должности, на долю Засорина выпадет такое тяжелое испытание, какое не всегда встречается даже в бою.

Теперь Семен сидел вместе с председателями сельсоветов и, улучив удобную минуту, расспрашивал их, как идут дела в деревне.

Весь партийный и советский актив Партизанского края оказался в сборе. Точно в назначенное время Петрова открыла собрание. Мысль о создании обоза захватила ее. Екатерина не могла оставаться спокойной: ведь Ленинград был для нее родным городом. Там она получила образование, там жила и работала.

— Сейчас, когда я выступаю перед вами, — говорила Петрова, — наши родные воины-партизаны стоят под Дедовичами и ждут команду, чтобы начать штурм вражеского гарнизона. Партизаны отважились на большой подвиг. Так неужели мы не можем ответить тем же городу-герою?! У нас с вами одно задание: собрать продукты Ленинграду, создать обоз, вооружить людей и переправить собранное через линию фронта. Сможем мы поднять это дело?

— Сможем!

Все повернулись в ту сторону, откуда раздался этот решительный голос. В углу комнаты стоял Дмитрий Баранов, председатель Паревичского сельсовета. В Партизанском крае хорошо знали этого человека, знали и особенности его характера. От него можно ожидать только два ответа: или резкое «нет», или твердое «да». Середины он не признавал.

— Я говорю: сможем! — уверенно повторил Баранов. — Обещаю дать по одной подводе с каждого колхоза. Десять колхозов — десять подвод. В свой народ верю. Все!

— Это хорошо, — повеселел Поруценко. — Десять подвод за тобой. Так и запишем.

Собрание притихло. Задание было неожиданным, почти фантастическим. Иные растерялись.

— А как же фронт? —спросил кто-то.

— А так! Как был, так и будет, —ответил Баранов.

— Да я не об этом. Я спрашиваю, как же через него пройти?

— Тоже так. Как все ходят. Налегке пойдешь — без выстрела пройдешь. Ну, а если с грузом — значит пострелять придется. Там у самого фронта условия перехода на елке вывешены!

В комнате рассмеялись.

— Да я всерьез спрашиваю!

— А если всерьез, — вмешался Поруценко, — будем думать все вместе, как это сделать. Надо полагать, бригада не откажется нам помочь. Кто следующий?

— Я следующий. Согласен с Барановым целиком, — поддержал председатель Станковского сельсовета Василий Егоров. — Было бы желание, человек все может сделать.

— Насчет отправки я ничего не скажу, — не утерпел и новый работник тройки Василий Николаев. — А уж собрать-то мы соберем. Да еще как упакуем. Пальчики оближешь.

Чувствовалось, что Василий Петрович попал в свою родную стихию.

— Наш сельсовет никогда ни в чем не отставал, — спокойно, будто речь шла о ходе весеннего сева или заготовке дров, сказал председатель Полистовского сельсовета Павлов, ни на один день так и не прекращавший своей гражданской деятельности. — Запишите — двенадцать подвод. Только хочу сказать, товарищи, что дело это очень серьезное. Прочных границ у нашего края, как вы знаете, нет. Враг может в любую минуту нагрянуть в деревню. Надо, чтобы народ пуще глаза хранил эту тайну. Все надо сделать быстро, в несколько дней. Предлагаю не открывать прения, а сразу называть цифры. Поруценко, вооружившись карандашом, записывал число подвод. Цифры росли. Несмотря на предложение Павлова, прения продолжались — коммунисты и беспартийные выступали активно. Речи были строгие, краткие. Когда уже высказались все, Баранов вновь попросил слово.

— Надо бы название этому делу хорошее придумать, — сказал он. —А то «обоз» —не звучит. Да и в донесениях опасно упоминать.

— Хлеб — рабочим! — подсказал Егоров.

— Слишком просто! — возразил Баранов.

— Подарок ленинградцам!

— Мелковато! Не только ленинградцам, а всей нашей Родине.

— Дорога через фронт! —предложила Петрова, и все согласились.

— Хорошие слова! —похвалил Поруценко. — Как еще точнее и назвать: дорога через фронт — дорога к победе.

Когда закончилось партийное собрание, Поруценко подозвал к себе Семена Засорина. Вид у Семена был бравый. Молодой, стройный, с чуть тронутой оспой лицом. Над высоким лбом буйно вихрились каштановые волосы.

— Вот что, Семен, — строго сказал Поруценко. — Мы будем посылать представителей в другие районы. Ты сейчас же поедешь в Белебелку. Там не очень безопасно, но тебе к этому не привыкать. Передай работникам тройки все, что мы решили сегодня на собрании. Понял?

— Понял, Александр Георгиевич, — улыбнулся Засорин, лихо надел кубанку и отошел в конец комнаты.

Что ж, немало он поездил за эти полгода на своем вороном коне, и всякий раз ему сопутствовала удача. Будет она, конечно, и в этот раз!

Тоня Лосева пробралась к Засорину, задержала его у самого порога. Торопливо поправила шаль, с опаской поглядывая на Поруценко.

— Себя-то береги, Сеня, — осторожно прошептала она.

— Ты что там, Антонина? — посмеиваясь, спросил Поруценко. — Никак новое поручение даешь?

Лосева круто обернулась, лицо ее зарделось румянцем.

— Нет, Александр Георгиевич. Сеня... Семен Иванович шаль дома забыл, так я ему свою отдала.

— Вот это хорошо! — крикнул Поруценко. — Ну, Сеня, ни пуха тебе ни пера!..

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ЛЕСНАЯ ТИПОГРАФИЯ

Еще потрескивал по ночам лес, роняя снег с мохнатых ветвей, еще окутывала равнины голубая морозная дымка, у реки играл колючий ледяной ветерок, но это были уже последние шалости зимы. Приближалась весна.

Мягче, добрее светило солнце. Оно уже грело. К полудню в землянке становилось душно.

В то время, как бригада готовилась к разгрому фашистов в Дедовичах, а работники тройки волновались, как встретит партийное собрание идею — послать обоз через фронт, — среди болот, в глухом Серболовском лесу налаживала свою работу наша партизанская типография. В отрядах быстро нашлись нужные нам специалисты. Павел Усенко встал у наборной кассы. Вася Толчишкин занялся сборкой печатной машины.

Вспоминая новые машины печатного цеха, начальником которого он когда-то был, и уже позабыв о существовании на свете такой устаревшей системы, как «Бостонка», Вася долго и насмешливо рассматривал доверенное ему типографское оборудование.

— Тоже повезло, называется! — ворчал он. — Был, можно сказать, человеком, не отставал ни от кого в отряде, а теперь вон какой миномет вручили. Ворон пугать. Ну да я здесь долго не задержусь. Установлю свой агрегат, да и тёку!

— Неужели так плохо у нас? —спросил Обжигалин.

— Нет, зачем же? Хорошо! Как на даче. Ни тебе стрельбы, ни фашистов! Сиди слушай глухарей! Не жизнь, а малина. Жаль еще — телеграфной связи с Островом нет, а то бы семью вызвал.

— Да ты не шути. И здесь всякие дела будут. И в караул сходишь...

— Да, да. И дров поколю, и обед сварю, и волков по лесу погоняю. Нашел, чем соблазнить! Видно, не зря говорят: бог создал любовь и дружбу, а черт — тыловую службу.

Пока Толчишкин возился с машиной, мы подготавливали помещение для типографии. В низкой темной землянке наскоро прорезали окна, приподняли крышу, установили наборные кассы. Усенко приводил в порядок шрифты.

Вместе с Обжигалиным мы начертили макет первого номера, посвященного двадцать четвертой годовщине Советской Армии. Название газеты пришло сразу: «Народный мститель».

— Грозно и понятно! — решил Толчишкин. — Только вот — формат.

Действительно, больше всего нас не устраивал формат газеты. Сказать хотелось так много, а газетная площадь составляла всего лишь одну восьмую печатного листа. Вот где нужна была краткость.

К концу третьего дня на столбике у наборной кассы уже висели короткие, мелко исписанные странички из блокнота с такими знакомыми закорючками у абзацев. Усенко приступил к работе. И когда узкие гранки набора, первые черновые оттиски, лежали у нас на ладонях, мы с трепетом рассматривали и все не могли наглядеться на вдавленные в мокрый лист бумаги крохотные отпечатки букв.

Нашему печатнику Толчишкину на первых порах не повезло. В машине не хватало каких-то деталей, и он отправился в деревню добывать их. Вечером мы его застали в землянке. Он лежал на нарах в странной позе: голова была внизу, а ноги покоились на примитивной соломенной подушке. На наш удивленный вопрос: «Что это значит?» — Вася ответил:

— Целый день бегал, ничего не достал. Вот и лег так — ноги на подушку, голову на пол. Ноги устали — пусть отдохнут, а голове — наказание, чтобы лучше соображала.

Вася был неистощим в своем юморе. «Главное — не унывать!» — говорил он. Никто никогда не видел его мрачным. В любой, самой сложной обстановке Вася не терял присутствия духа.

Вечером, сидя в землянке около гудевшей от жары чугунки, Вася рассказывал нам о себе.

— Сын собственных родителей, образца тысяча девятьсот шестнадцатого года, —говорил он. — С двух месяцев начал изучать азбуку. Сперва называл букву «у», потом «а».

Нельзя было удержаться от смеха, слушая ненаписанную повесть о жизни и приключениях Васи Толчишкина - Обжигалин смеялся до слез, задавая вопросы:

— Твои земляки есть в бригаде?

— А как же! Раз на одной земле — значит земляки.

— А какое образование?

— Семилетка. Три года в первом классе и четыре во втором, —бойко отвечал Толчишкин.

— Да ты говори толком!

— Толком не умею. Когда я родился, сказали, что из меня толк выйдет. Так и случилось: толк вышел, а бестолочь осталась. И получился — Толчишкин!

Даже на вопрос — какую оценку получала его работа до войны, — Вася ответил по-своему. Он рассказал, как заведующий издательством выдал ему однажды отрицательную характеристику. «Невыдержан, непрочь вступить в пререкания со старшими», — писал он. В тот же день в издательстве появилась набранная типографским способом характеристика на самого заведующего. В ней говорилось: «Выдвинут по недоразумению, с работой не справляется, любит выпить...» Внизу стояла треугольная печать: «Рабочий коллектив».

— Ну и что же? —спросил Обжигалин.

— За грубость попало. Но характеристику мне выдали другую, а заведующего сняли с работы.

О своих партизанских делах Толчишкин говорил сдержанно. Он не коснулся многих смелых операций, в которых участвовал, находясь в отряде имени Красавина, но зато не преминул остановиться на таком частном случае.

В деревню, где стояли партизаны, пришел нарочный с приказом немецкого коменданта. Приказ был строгий: «Ваша деревня вчера не выставила подводы для ремонта дороги. Приказываю сегодня же выделить нужное количество лошадей и людей!» Нарочный вернулся ни с чем. «Как? Опять без лошадей?» — закричал на него комендант. Ему протянули свернутую вчетверо бумажку. Комендант прочел: «Приказ ваш получил. Крайне удивлен. Я не ожидал, что вы еще живы. Значит, кто-то из моих подчиненных работает плохо. А лошадей вы не получите. Вчера они были заняты, перевозили боеприпасы и продукты для партизан. Сегодня лошади тоже не свободны. На одной я поеду в соседний отряд, а на другой пошлю к вам человека, который оторвет вам голову. Ненавидящий вас партизан Толчишкин».

Наш вечер юмора и воспоминаний закончился поздно. Наутро мы снова принялись за работу. И только тут поняли, как много трудностей ожидало нас. Приступив к верстке, мы убедились, что каждая заметка, несмотря на предельную краткость, не укладывается на странице. Пришлось «обрубать» загнутые хвостики наклеенных на макет гранок. После сокращений мой «очерк» о яссковском бое, разверстанный на «подвал», насчитывал только шестьдесят строк.

— Писать надо короче, — наставительно говорил Обжигалин. — Выжимать всю воду. От этого заметки станут только лучше. Помните, какой лаконизм был у спартанцев? Мать, провожая на войну сына, дала ему щит и сказала: «С ним или на нем». Вот и нам так надо.

Вася, прислушавшись к нашему разговору, тут же показал образец спартанского лаконизма. Он принес заметку, которая насчитывала менее двадцати слов. Вот она: «Бой в деревне. Врагов было сорок. Наших — двадцать пять. Наши все живы. Фашистов нет. Слава героям отряда имени Красавина!»

Когда была набрана почти вся полоса, оказалось, что в наборной кассе не хватает самых ходовых букв: «с» и «м». Выход был один — заново переписывать некоторые материалы, подбирая такие слова, в которых нет недостающих букв.

— Вот тоже работка! — возмущались мы. — Сиди и думай: какое слово можно написать, какое нельзя. «Немцы»— нельзя, «фашисты» — опять не подходит.

— Ну, врагов заменять легко, — нашелся Толчишкин. — Любое название к ним подойдет. Не выходит «фашисты» — пиши «гитлеровцы», не получаются «немцы» — говори «захватчики».

Но самым трудным оказалось все же печатание. Машина работала плохо, краска на морозе застывала, валики смывать было нечем. Оттиски получались «пестрые». Тогда мы перенесли поближе к машине чугунку, и дело пошло лучше.

Работали при коптилке всей группой, включая и нашу «кухарку» Надю Семенову. Вася Толчишкин, взявшись за рычаг, с силой нажимал на набор тяжелой чугунной планкой. Надя накладывала бумагу и снимала оттиски.

Наступило двадцать третье февраля, праздничное утро Дня Советской Армии. Настроение у нас было мрачное: газета не готова. Пока Павел Усенко, разобрав шрифт, мастерил вторую полосу, мы обступили наш маленький радиопередатчик «Север». Я долго настраивался на Москву. Но и здесь мы терпели неудачу: финская радиостанция «Лахти», казалось, хотела заглушить всех дикторов Европы.

С самого утра к нам стали приходить посетители. Первым появился в землянке неизвестный нам человек в длинной армейской шинели, с маленькими черными усиками на угрюмом лице. Сообщая о появлении незнакомца, Толчишкин по-своему нарисовал его портрет:

— Три шпалы на петлицах и две шпалы на губе. Надо полагать, батальонный комиссар.

— Семен Беспрозванный, — отрекомендовался военный и предъявил документы. — Инструктор политуправления Северо-Западного фронта.

Представители Большой земли все чаще стали навещать Партизанский край. Только что улетел Алексей Тужиков, еще оставался с нами Асмолов, а приземлившийся на тайном аэродроме у Краснодубья самолет уже доставил к нам нового посланца.

Беспрозванный оказался милым, добродушным человеком. Несколько лет юн работал директором ленинградских парков и никогда не помышлял о другой службе. Приехав к нам, в Партизанский край, он с первых же дней увлекся сбором документов и вещей для будущего музея, чем вывел из терпения даже такого уравновешенного человека, каким был Майоров.

— Рано еще о музеях думать, —недовольно сказал тот. — Надо сначала помещение от фашистов очистить.

Но о музее тоже следовало думать. Этим занимался не один Беспрозванный. Скульптор Лука Барбаш, выкраивая свободные минуты, вытачивал из деревянных чурок контуры будущих скульптур.

Вот снова скрипнула дверь и вошел Иван Шматов. Вскочив с места, я бросился ему навстречу. С Иваном Шматовым нас роднила старая довоенная дружба. Четыре года мы работали в одной газете. Война захватила Ивана Антоновича на посту редактора в городе Дно. Так он и остался среди дновских партизан, став начальником штаба отряда.

— Какими судьбами, Иван Антонович?

Шматов молчал и непонимающе пожимал плечами.

— По делам или просто навестить пришел?

Снова последовало молчание. Шматов качал головой и плотно сжимал губы.

— Не слышу! «Громче кричите», —наконец сказал он.

Оказалось, после контузии Шматов оглох. Врач-партизан, осмотрев его, сказал: «Временное — пройдет». Но пока Иван Антонович не слышал, даже когда мы кричали ему в ухо. Пришлось перейти на «немой разговор». Все свои вопросы к нему я писал па бумаге.

Шматов пришел к нам в бригаду затем, чтобы выяснить общее положение в Партизанском крае и согласовать с командованием действия дновских партизан. Во время «разговора» он заметил вдруг полосу нашей печатной газеты, жадно схватил ее обеими руками и замер.

— Газета? Своя? — радостно и удивленно воскликнул он. — Ну, ребята, завидую вам. У вас теперь голос есть! А что если и мне поговорить с Майоровым? Может быть, он разрешит набирать и нашу газету? У нас ведь своей типографии нет.

В дверях, легкий на помине, показался Майоров. Он был не один. С ним вошли Орлов и какой-то старик в ватных брюках.

— А где же газета? —с ходу спросил Орлов.

— Нет пока, товарищ комиссар.

— Как нет? Мы уже человека привели из деревни за свежими газетами, а вы нас подводите. Что же вы?

Майоров поморщился: этого он не ожидал. Мы приготовились уже выслушать горькие слова упрека, хотя и были огорчены не менее начальника нашего политотдела, но в этот момент мне удалось, наконец, настроить приемник на Москву. Все сразу притихли, заслышав позывные нашей советской радиостанции.

—...Говорит Москва! —раздался из наушников знакомый нам голос, заглушая визгливые выкрики иностранных дикторов. — От Советского Информбюро...

Только теперь разглядели мы как следует старика-крестьянина. Не вытерпев, он встал с места, быстро подошел к приемнику, ухватился руками за наушники. Глаза его округлились, он смотрел на нас и, кажется, никого не видел.

— А? А? Москва? —шептали его губы. — В лесу? Наша Москва?..

Старик все крепче прижимал к ушам круглые пластмассовые коробки. Мы уже ничего не могли слышать. Пришлось осторожно разжать его руку, высвободить наушники. Старик не обиделся, он только ближе придвинулся к приемнику и так застыл.

Диктор читал очередное сообщение о ходе военных действий. В нем говорилось об успехах наших войск, наступающих на различных участках советско-германского фронта. Все слушали не двигаясь. Даже вздохов не было слышно. Радость близкой победы освещала лица.

Слушая Москву, мы представляли всю нашу огромную страну: и фронт, змеившийся с севера к Черному морю, и трудовую хлебную Сибирь, и промышленный Урал, гудящий сотнями заводских гудков, и снежные леса Псковщины, где ни днем ни ночью не затихала народная война.

Ничто, пожалуй, не волновало так партизан, как вести с фронта. Мы жили фронтом каждое утро, каждый день. В то время, когда в лагере размещался отряд «Буденновец», в любую погоду стекались к землянке радистов политруки рот и комиссары отрядов, чтобы послушать сообщение Советского Информбюро. Землянка обычно не могла вместить всех желающих. И если говорить о том, что давало партизанам силу одерживать победу, то нельзя позабыть и наш маленький радиоприемник — уши Партизанского края. Этот ящичек стоил многих минометных батарей. Он приносил нам известия с Большой земли и уверенность в победе.

Сводка была прочитана, а мы все еще стояли у приемника.

— Вот так, папаша! — произнес Орлов, присаживаясь рядом с крестьянином. — Дела на фронте, как видишь, становятся все лучше и лучше.

И, обращаясь к нам:

— Ну, политотдельцы, несите населению радостные вести.

— Да смотрите, чтобы к вечеру газета вышла! — подхватил Майоров. — Кстати, вы слышали, что задумали наши люди? Небывалое дело! Обоз решили послать в Ленинград!

— Слышали, Александр Федорович! Да вот беда — писать об этом нельзя, — сокрушенно сказал Обжигалин.

— Писать — ни в коем случае. Ни звука! А сейчас я с вами поделюсь еще кое-чем.

Майоров подробно рассказал нам о том, какая начата работа по организации продовольственного обоза, как проходил бой в Дедовичах. Он уже окончил рассказ, собрался уходить, как вдруг повернулся к Толчишкину.

— А твоего приятеля, Вася, потеряли, — сказал он.

— Кого? — тревожно спросил Толчишкин.

— Павла Дурнева. — Павла? Ранили?

— Нет. Вася, убили.

Как будто сильный порыв ветра толкнул Васю в спину. Он закачался, грузно опустился на нары и растерянно посмотрел по сторонам.

— Павла не стало...

В первый раз увидели мы таким всегда веселого Васю Толчишкина. На щеках выступили белые, словно от мороза, пятна, в глазах заблестели слезы. Медленно, словно нехотя, потянулся он к полевой сумке, открыл ее и, порывшись, вытащил несколько толстых тетрадей в кожаных переплетах. То были дневники Дурнева. Открыв наугад страницу, он начал читать:

— «Дорогая Светлана, милая моя девочка! Тебе сегодня исполнилось девять лет, а я, твой отец, даже поздравить тебя не имею возможности. Но это ничего. Все пройдет, вернусь я домой и поздравлю тебя сразу за два года. Я ведь хорошо знаю, что скоро увижу тебя. Мне уже отчетливо представляется эта радостная минута. День будет, наверно, солнечный, не иначе. Ты выйдешь ко мне навстречу в нарядном платье, подросшая, с косичками. Сядем мы с тобой под ту самую березку в нашем палисаднике, где простились, когда я уходил на войну...»

Голос Толчишкина дрожал. Вася незаметно смахнул слезу. Читая дальше, он поминутно останавливался, как будто ему не хватало воздуха.

— «...Но не об этом я собирался написать. Я хочу сказать тебе несколько напутственных слов. Ведь ты еще совсем маленькая. Ты хорошо знаешь, как я жалею тебя и люблю. Но ты так же хорошо должна знать и то, что я горячо люблю свою Родину. У меня много недостатков, дорогая Светлана. У тебя их будет меньше, а может, и вовсе не будет. Ты ведь выросла совсем в другое время. Но никто не упрекнет меня в одном — в недостатке любви к Родине... В этом я, кажется, безупречен... Я надеюсь, что и ты, когда вырастешь большая, будешь так же любить нашу великую, хорошую страну. Прошу тебя никогда не забывать об этом... Да ведь я же вернусь скоро, дорогая, и обо всем этом мы еще не раз с тобой поговорим...»

— Вася, ты в другой раз прочитаешь, — посоветовал Обжигалин.

— Мне в другой раз не интересно, — резко ответил Толчишкин, но читать дальше не сумел.

Кто бы мог подумать, что этот человек, который, казалось, не способен ни печалиться, ни тосковать, станет плакать над записками погибшего друга!

Дневники Дурнева стали своеобразной славой отряда. После смерти политрука записи о делах партизан продолжал вести специально выделенный для этой цели человек. Новые исписанные тетради тоже поступали на хранение к Толчишкину. Но не суждено было им сохраниться до наших дней: они погибли в тяжелые дни борьбы за Партизанский край.

Нам не раз удавалось читать отрывки из осиротевших кожаных тетрадей Дурнева, хотя Вася разрешал делать это только в своем присутствии, — так дорожил он ими. И мы всегда восхищались как благородством души автора записок, так и его талантом. На всю жизнь запомнились яркие зарисовки боев, описание спящего партизанского лагеря, трагическая смерть партизан, подорвавшихся на вражеских минах, теплые, проникновенные письма к семье и удивительно меткие портреты народных героев. Даже теперь, после того как я перечитал много хороших воспоминаний партизан, мне все еще кажется, что у Павла Дурнева было написано лучше..»

Весь день мы трудились над газетой в типографии. Шматов с завистью смотрел на эту работу, долго не решаясь начать разговор с Майоровым. О потере слуха он решил пока умолчать.

Майоров внимательно выслушал соображения Шматова и задал ему вопрос:

— Вы же от нас далеко — как будете доставлять материалы?

— Народ ждет газету. Дновцы обрадуются, — невпопад ответил Шматов.

— Я спрашиваю, как же вы материалы будете доставлять?

— Без газеты мы как без рук!

Я подсунул Шматову записку с вопросом Майорова. Он поправился:

— Назначьте определенный день. Точно в срок будем приносить материалы. Да еще наборщика с собой приведем.

Моя записка не осталась незамеченной.

— Он что, глухой? — спросил Майоров.

— Временно, Александр Федорович.

— Так ему лечиться надо. На самолет — и в советский тыл!

Шматов по выражению лица Майорова понял, о чем идет речь, и улыбнулся:

— Газету, газету нам нужно! А о глухоте не беспокойтесь, это пройдет.

— Ну ладно, — согласился Майоров. — Поможем вам.

Тогда мы с Обжигалиным и Шматовым раскрыли свои планы дальнейшего развития печати в тылу врага. Наши наметки сводились к следующему: издавать в Партизанском крае три газеты — одну специально для населения, две другие — для партизан.

Майров одобрил наше предложение. Он тут же наметил ближайшие задачи газет и распределил между нами редакторские обязанности. Был разработан график. Партизанские газеты «Народный мститель» и «Дновец» решено было выпускать два раза в месяц. Газета для населения с довоенным названием «Коммуна» должна выходить еженедельно, по воскресеньям. Тираж каждой газеты — от трехсот до семисот экземпляров.

Вечером двадцать третьего февраля бойкая лошадка, запряженная в легкие сани, увозила из лагеря первые оттиски газеты «Народный мститель». Потрескивали от мороза сосны, причудливо голубели сугробы и, словно гладкий аэродром, расстилались подступившие к нам вплотную болота. Позади тянулась синяя кромка леса, ставшего нашим верным убежищем.

Подпрыгивая на ухабах, я ехал в соседнюю деревню. Мечты обгоняли меня: я видел, как из лесной низкой землянки по нашему краю и за пределы его расходятся сотни партизанских газет и листовок. Их бережно передают из рук в руки советские люди. Как светлые чайки, летят они над русской землей.

Впрочем, это были уже не мечты. Я плотнее прижимал к себе полевую сумку, и мне хотелось кричать на всю ширь полистовских болот и лесов: «Газета! Товарищи, газета! «Народный мститель»!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ХЛЕБ ЛЕНИНГРАДУ!

Как весенний порывистый ветер, залетев на лесную опушку и качнув ветви крайних сосен, перебегает от дерева к дереву и приводит в волнение весь лес, так и мысль о посылке в Ленинград продовольственного обоза, родившись в Остром Камне и Железнице, быстро разнеслась по деревням и селам Партизанского края. Заговорили, зашумели, заволновались крестьяне.

Опустело Круглово. Работники тройки, коммунисты и комсомольцы разъехались по деревням. Только часовые по-прежнему стояли у окраины партизанской «столицы», зябко переступая с ноги на ногу. В крае началась большая работа по сбору продуктов Ленинграду.

Последней выезжала Екатерина Петрова. Перед тем как отправиться в путь, она навестила наш лагерь. Рассчитывала потолковать с комиссаром, да ничего из этого не вышло: Орлова на месте не оказалось.

Заглянула Петрова и в нашу журналистскую землянку. Это было в тот самый момент, когда Вася Толчишкин выскочил без рубашки на улицу и, обхватив обеими руками ствол сосны, с силой тряс покрытое инеем дерево. Рой иглистых снежинок весело кружился в воздухе и обильно обсыпал обнаженное по пояс тело Васи.

— Что это? — удивленно спросила Петрова.

— Ничего особенного, Екатерина Мартыновна, — не смущаясь, ответил Вася. — Утренний туалет, вот и все. Партизанский душ! По всем правилам лесной жизни. Снегом умываемся, льдом причащаемся, у костра руки греем. Да вы заходите, заходите, не стесняйтесь. Вы пришли очень даже кстати. Там наши редактора к восьмому марта готовятся, газету про женщин сочиняют. А откуда им вдохновенье брать, если во всем лагере остались только две женщины. Даже посмотреть не на кого.

В том, что мы заблаговременно начали готовить специальный номер газеты «Коммуна», посвященный Международному женскому дню, Вася был прав. Что же касается вдохновения, то нам занимать его не приходилось. В наших руках было столько материалов о подвигах женщин в тылу врага, что их хватило бы не на одну газету.

Войдя в землянку и поздоровавшись, Петрова спросила:

— Нет ли среди вас желающего в село поехать? Кампанию мне составили бы.

Мы с Костей Обжигалиным переглянулись. В самом деле, ведь как интересно побывать сейчас в деревне, где начинается сбор продуктов Ленинграду. Но кому отправиться в путь? Костя ехать не мог, у него болела нога. А я... Я застрял с передовой статьей, что и дало повод Толчишкину говорить о недостатке вдохновения.

— Вот что, — сказал мне Обжигалин. — По глазам вижу, что ты хочешь поехать. Но давай условимся. Допишешь передовицу — тогда и езжай.

— Согласен! — оживился я и повернулся к Петровой. — Вы меня не ждите, Екатерина Мартыновна, я попозже подъеду. Транспорт у нас есть. Заложу в сани нашего Ваську, он конек шустрый, живо домчит.

Петрова уже направилась к выходу, но, увидев на столе оттиск газетной полосы, задержалась. Ей бросился в глаза лозунг: «Женщина! Помогай Родине громить оккупантов!» Тут Петрова увидела и свою заметку о женщинах Партизанского края.

— Теперь мы и художественную литературу печатаем, — похвастался Вася. — Вот, пожалуйста: «Что поет деревня». Хотите послушать?

Вася взял в руки автомат и, изобразив игру на балалайке, женским голосом пропел:

Дайте, девушки, винтовочку   И серого коня,   Я убью злодея Гитлера,   И кончится война.

Но частушек было только две, много не напоешь, а Васе, отдохнувшему за ночь, страсть хотелось поболтать, и он быстро переменил тему разговора.

— Мартыновна, прошу извинения. У меня к вам разговор есть. Вот вы в своей тройке разные постановления выносите, о народе заботу проявляете. А вы знаете, что немцы тоже ночей не спят, все о наших людях пекутся? Они больше вас всяких приказов вынесли.

Петрова удивленно подняла глаза. А мы, зная Толчишкина, заранее улыбались, готовясь принять очередную порцию его неистощимого юмора.

— Вы не удивляйтесь, Мартыновна. Я вам сейчас докажу, — продолжал Толчишкин. — Вы слышали, что фашисты запретили жителям появляться на улице после захода солнца? Кто выйдет из дому — расстрел. А для чего это? Чтобы жители больше спали, не утомлялись. А попробуй русский человек из одного села в другое сходить? Тоже расстреляют. И тут забота о человеке. Не ходи много, береги здоровье. Даже о питании побеспокоились. Хлеб и мясо приказано сдать немецкой армии. Зачем перегружать желудки? Это вредно. Сдай хлеб и мясо — и питайся святым духом. Деньги? Они тоже много хлопот приносят. Надо следить, как бы не обокрали. А чего лучше: отдай деньги немцам за налог, за кошку — тридцать рублей, за бороду — двадцать пять и живи спокойно. А вот еще один приказ, самый свежий.

Толчишкин развернул широкий лист бумаги и нарочито грозным тоном начал читать:

«С 1-го января 1942 года вводится налог на любительских сторожевых и охотничьих собак... Собаки, принадлежащие германскому командованию, от налога освобождаются...»

— Как видите, собаки высшей расы находятся на особом положении, — прервав чтение, прокомментировал Вася и снова уткнулся в помятый лист:

«Кто обманом или подделкой уклоняется от налога, будет строго наказан. Даже за попытку уклониться последует наказание...

За неуплату налога будет описываться имущество движимое и недвижимое...

Налог на собак должен уплачиваться бургомистру. Под словом «бургомистр» подразумеваются бургомистры городов, представители колхозов и совхозов...»

— Видите как! —опять оторвался от бумажки Вася. — Наши председатели колхозов в гору пошли. Их уже бургомистрами величают.

— С головой себя выдают, — вставил Обжигалин. —То писали, что колхозы сами рассыпались, а теперь уразумели, что и за полгода, как ни старались, не могли их распустить.

— Внимание. Читаю дальше, — продолжал Толчишкин...

«Собачий приказ», как назвал немецкое распоряжение Толчишкин, не был для нас новостью. Сколько мы знали всяких распоряжений гитлеровской администрации, которая изощрялась в методах закабаления русских людей! Среди них распоряжение о налоге на собак было одним из безобидных. Посмеявшись над балагурством Толчишкина, Петрова направилась к выходу. Деревня Броды, куда она ехала, находилась далеко. Укутавшись в тулуп, Екатерина Мартыновна приготовилась к дальней поездке.

...Лошадь бежала рысью, под полозьями весело поскрипывал снег. Из-за леса выкатился оранжевый диск солнца. Яркая белизна снега резала глаза. Воздух был изумительно свеж.

На душе у Петровой было тихо, спокойно, совсем не так, как несколько месяцев тому назад. Тогда Екатерина Мартыновна мучилась догадками о судьбе своей семьи. Многие партизаны уже давно связались с родными, а она все еще не знала, что стало с ее матерью и двумя дочерьми, которые остались в Ленинграде.

Орлов заметил, что Петрова грустит. От такого человека трудно было что-либо скрыть. Однажды он подал ей бумажку и пояснил:

— Вот и вам кто-то написал.

Это была радиограмма из Смольного. Секретарь Обкома партии Никитин сообщал о том, что он искал семью Петровой по старому адресу в Ленинграде, ходил и в бомбоубежище, но не нашел. Оказывается, семья эвакуировалась на Урал, в Курганскую область. Все живы и здоровы. Точный адрес прилагался в конце радиограммы.

«Какие у нас хорошие люди», — думала Екатерина Мартыновна.

— Завтра ветер будет, — сказал возница. — Вон солнце какое! Подремали бы, Мартыновна: ехать-то далече!

Петрова поудобнее уселась в санях. Сон незаметно унес ее в родную семью, к мирным дням.

Резкий окрик вывел Екатерину Мартыновну из забытья. Солнца уже не было видно. Сани стояли у околицы деревни. Какие-то люди в маскировочных халатах держали автоматы наперевес.

«Что это? Никак немцы?» — Петрова схватила автомат.

— Кто вы? — властно окликнули ее в то же мгновение.

— А вы кто? — вопросом на вопрос ответила Петрова.

— Сами разберитесь!

— Думаю, что-наши, а то не носили бы красных звездочек на шапках!

— То-то! — уже засмеялись в ответ. — Вы, наверное, Петрова? Вас ждут... Мы из второго полка!

— Вот напугали! — рассмеялась теперь и Екатерина Мартыновна.

В деревнях Станковского сельсовета, действительно, стояли партизаны второго полка, недавно прибывшие из советского тыла. В новом военном обмундировании, в маскировочных халатах, они выделялись среди остальных партизан. Население принимало их за регулярные войска Советской Армии.

Председатель колхоза Евдокия Прокофьевна Прокофьева, выйдя навстречу Петровой и обнимая ее, шутила:

— Вот, Мартыновна, твои слова-то, как богу в душу. Сказала ты, что скоро придет сюда Красная Армия, вот она и пришла к нам в Броды.

— Тетя Дуня, так ведь это же партизаны!

— Ну и пусть партизаны! Все равно, наша армия! — быстро нашлась Прокофьева.

В светлую, просторную избу стали приходить колхозники. Вскоре собралась почти вся деревня. Приехал сюда и председатель сельсовета Василий Егоров.

В Круглове на партийном собрании Егоров дал слово выставить по одной подводе с каждого колхоза. Вернувшись домой, он собрал в школе сессию сельсовета. Свыше ста человек обсуждали вопрос о помощи Ленинграду. Депутаты назвали новые цифры: тридцать пять подвод, пятьсот пудов продовольствия. Это вдвое больше, чем обещал Егоров.

В избе было тесно — люди сидели на лавках и прямо на полу. На окраинах деревни вставали на посты бойцы народного ополчения. По улице, зорко поглядывая по сторонам, прохаживался патруль.

Разговор завязался как-то сам собой, непринужденно. Сначала говорили о деревенских делах, о родных и близких, ушедших в партизанские отряды.

Егорову явно не терпелось. Он взял в руки блокнот и печатными буквами написал: «Мартыновна, нельзя ли поближе к цели?» Бегло взглянув на записку, Петрова сразу перешла к разговору о Ленинграде.

Мне повезло: я подоспел именно в это время. Осторожно прикрыв за собой дверь, я протиснулся между сидевшими на полу колхозниками и устроился поближе к столу. Петрова уже говорила о сборе продуктов Ленинграду.

Когда было названо самое «страшное» слово — «обоз», изба зашумела. В первые минуты трудно было понять, что означал этот шум. Скорей всего — удивление. Послышались возгласы:

— Разве это возможно — фронт пройти!

— Да еще с обозом!

Но удивление быстро сменилось одобрением. Изба уже не шумела, а гудела.

— С партизанами все можно! Они не такие дела делают!

— Ох, и отчаянные!

— Позволь мне слово сказать, Мартыновна, — начал, поднимаясь со скамьи, седобородый колхозник Григорий Иванович Иванов. — Я человек старый и повидал на своем веку немало. Мне в Питере пришлось еще при паре пожить. В пятом году на моих глазах из винтовок по рабочим стреляли. Я-то знаю, какой это город, и народ знаю. Дай бог всякому такую силу, какая в нашем народе есть. Потому и сердцу больно, раз таких людей уничтожить хотят. Будет ли совесть в покое, ежели не поможем?

— Поможем! Все сделаем!

— Мужики, а границу-то нелегко пройти! — снова напомнил кто-то.

— Какая тебе граница? Тоже выдумал! Граница за Латвией да за Эстонией проходит. Разве не знаешь? А тут никакой границы нет, наша земля.

Петрова сидела теперь молча и, затаив дыхание, слушала колхозников.

— Я еще не все сказал, мужики, — выждав, пока стихнут голоса, продолжал Григорий Иванович. — Дело — это не шутейное, и его надо с головой делать. Нам одним не одолеть. Тут вся надежа на партизан. Люди они опытные и знают больше. Вот мы будем обоз собирать. А немцы что? Сквозь пальцы будут глядеть? Ежели до их дойдет, тут живого места не оставят. Стало быть, язык надо за зубами держать. Не зря говорят: у человека два уха, чтобы слушать, и один язык, чтобы говорить. Вот я, положим, не сболтаю, за себя с ручательством могу сказать. А другой? — кивнул Григорий Иванович в сторону.

— Что другой? — возмутился сосед, решивший, что показали на него. — Не лапоть, не расплетусь, не бойся. Знаю, что можно сказать, и чего нельзя.

— Да я не про тебя. Я про всех нас говорю. Знать надо больше, а говорить меньше. А самое главное — скорее дело делать. В этом тоже есть большой смысл. Я от своего хозяйства телку отдаю. Так прошу и записать. Пуда четыре потянет.

— Екатерина Мартыновна, прошу вас, запишите и меня, — заметно волнуясь, сказала председатель колхоза Евдокия Прокофьевна. Ее любили партизаны, тепло называли тетей Дуней. — Тут Григорий Иванович умные слова сказал. Дело это откладывать нельзя. Голод ведь не терпит. Я сама про то знаю. В жизни бывало всякое. Надо скорее помогать. С куском хлеба и под сосной рай. У меня телки нет, она уже нетелью стала. Вот и отдам ее. Пудов шесть, наверно, будет.

— Шибко размахнулась, Прокофьевна, — заметила сидевшая рядом соседка. — Для тебя нетель — богатство большое. А Ленинграду что? Как муха для слона. Ленинград нетелью не прокормишь.

— Ну, знаешь ли, — вспыхнула тетя Дуня. — Ты свою арифметику брось. Мне ничего не жаль, когда на пользу. Если я даже одного советского человека спасу, это для меня и то много значит. Жить на земле будет приятнее.

— Правильно! Молодец, Прокофьевна! — поддержали остальные.

— Что это вы только про мясо толкуете, — вступила в разговор молодая солдатка Софья. — А где мясо, там и хлеб нужен. Без хлеба шагу не шагнешь. У меня два пуда пшенной муки сбереглось. Еще по трудодням были получены. Могу сразу принести. Только скажите — куда.

Люди спешили назвать то, что могли оторвать от своего и так обедневшего за время оккупации хозяйства — килограммы мяса, масла, зерна...

— Шесть кило свинины, запишите!

— Овцу отдам для обоза!

Егоров не мог скрыть радости: люди не подвели его и на этот раз. Он записывал килограммы, пуды и, наконец, вывел сбоку жирную единицу. Это означало — одна подвода! Потом цифру пришлось переправить на двойку. А колхозники все добавляли и добавляли.

— Поскольку к этому нас призвала партия, то мы со всей душой готовы. Я человек небогатый, скота у меня не стало, а кур имею, сберег от немцев. Запишите их. Всех трех отдам с удовольствием. У нас, как помню, никогда с партией расхождений не было.

— Правильно, Сергеич!

— А если меду послать, можно?

— Конечно, можно!

— А масло?

— И масло пойдет. Только упаковать надо хорошенько.

«Вот что значит коллектив! — подумал я. — Верно, говорят: если вздохнуть всем народом, так и ветер будет».

Крупная двойка в тетради Егорова сильным нажимом карандаша был переправлена на четверку. Намеченная цифра перекрыта вдвое...

— Коли и вперед что потребуется, так не надо никаких собраний собирать. Только скажите одно слово, все сделаем, — заявила тетя Дуня.

— Мартыновна, — обратился к Петровой Григорий Иванович. — Вот мы продукты соберем, обоз пошлем. Это хорошо! А что если нам письмо в Москву послать? В правительство и в партию? Уж коли обоз пройдет, так письмо-то и подавно проскочит!

— Верно! —подхватило несколько голосов. — Рассказать обо всем правительству — как живем, как партизанам помогаем, как наши сыновья бьют врага.

— Все мысли выложить! — уже увереннее продолжал Иваныч. — Пусть до Кремля дойдет. Хоть мы под немцем числимся, а живем по-советски, по-колхозному! Стало быть, и душа у нас осталась советская! Так я говорю?

— Так, так, Иваныч! Все подпишемся!

Петрова, взволнованная, раскрасневшаяся, отыскала глазами меня, и мы без слов поняли друг друга. В эту минуту хотелось вскочить со скамьи, обнять каждого, кто был здесь в избе. Но словно какое-то оцепенение нашло на нас.

— Что ж ты молчишь, Мартыновна? Или неладное говорим? — спросил кто-то.

Подавляя в себе желание расплакаться, Екатерина Мартыновна с трудом разжала губы.

— Дорогие мои, правильно говорите. Это я от радости молчу. Напишем. Конечно, напишем письмо, обязательно!

— Товарищи! Свежая почта! — крикнул стоявший у двери парень.

— Да что ты? Откуда? — закричали кругом.

Раздвигая руками собравшихся, в комнату вошел партизанский письмоносец. Сумка его была перекинута через плечо, в руках он держал небольшую стопку газет.

Несколько рук одновременно потянулось к письмоносцу. В воздухе замелькали небольшие газетные полосы.

— «Народный мститель»! Смотри-ка!..

Люди наперебой читали названия заметок:

— «Красная Армия наступает»!

— «Восемьдесят городов снова стали советскими»!

— «Бой за Ясски»!

— «Народ берет оружие»!

— Ребята! — закричал кто-то. — И «Коммуна» пришла!

— Как? Наша газета?

— Давай сюда!

Десятки глаз устремились на маленький листок, подрагивающий в старческих руках Иваныча. В левом углу его четко выделялось знакомое дедовичанам, родное довоенное название — «Коммуна».

— Вот тебе — как до войны! —строго проговорил Иваныч и, выйдя на середину избы, распорядился: —А ну, кончай шум! Будем читать вслух. Кто здесь самый грамотный? Туманов?

— Ну, конечно, учитель! Иван Михайлович! — единогласно подтвердили все.

— Что же прочитать? — выйдя к столу, спросил Туманов.

— Давай с последней страницы, что там за рубежом делается?

— Сводку читай!

— Нет, — вмешался старик. — Давай с первой страницы и все по порядку. До конца! Ничего не пропускай.

Теперь уже я, растрогавшись, глядел то на Петрову, то на Егорова, то на Иваныча. Вот где высшее блаженство для человека — видеть результаты своего труда! Значит, не зря мы склонялись в полутьме над коротенькими газетными гранками, мучительно подбирали слова, чуть ли не дыханием своим отогревали замерзшую краску. Зато теперь маленькие газетные полосы светлым лучом залетели в крестьянскую избу, согрели сердца русских людей.

Учитель откашлялся и начал не торопясь:

«Смерть немецким оккупантам!

«НАРОДНЫЙ МСТИТЕЛЬ»

Специальный выпуск Дедовичского и Белебелковского райкомов партии.

Двадцать третьего февраля тысяча девятьсот сорок второго года.

Да здравствует двадцать четвертая годовщина Красной Армии, героически защищающей честь, свободу и независимость нашего Отечества от немецко-фашистских захватчиков!..)»

Так при полном молчании собравшихся были прочитаны обе газеты от начала до конца, без пропусков. Эти маленькие сероватые листки, с перекошенными линейками и тускло отпечатанными буквами рассказали крестьянам о многом: о последних событиях на фронтах войны, о партизанском бое в Яссках, о том, как лучшие люди Партизанского края вступают в партию... Это был голос Советской Родины, голос партии, звучавший здесь, в тылу врага, так же звонко, как и на Большой земле.

— А где же они выходят, газеты-то? — спросил учитель, когда чтение было закончено.

— Знаете, где партизаны живут? — вместо ответа спросила Петрова.

— Значит, в лесу?

— Да, в лесу.

— О, тогда мы часто будем получать свою газету!

— Уж если «Коммуна» стала выходить, стало быть, скоро Советская власть вернется, — авторитетно заявил Иваныч.

...Ночью мы с Петровой возвращались в лагерь. Ехали молча, думали об одном и том же: о беседе в Бродах, о предстоящей поездке в Ленинград, о нашем народе, который и в тылу врага остался верным своему долгу. Не бургомистры и гаулейтеры, а наш советский человек был хозяином на оккупированной территории. Видно, глубоко вошли в народное сердце корни советской жизни. Потому-то и ожили в Партизанском крае сельские Советы и колхозы, под угрозой смерти запрещенные фашистами.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ПИСЬМО В КРЕМЛЬ

В то время, когда мы с Петровой подъезжали к лесному лагерю, в нашу редакторскую землянку вошел комиссар Орлов. Он оглядел сидящих на нарах.

— А где же твой напарник? —спросил он Обжигалина. — Что-то я его не вижу.

— Пока не вернулся из села, Сергей Алексеевич, вот-вот должен подъехать.

— Он-то мне и нужен. Ты займешься газетой, а его... его мы посадим за очень важный документ. Такую мысль я вынашивал давно, да все рано было. А теперь... Посоветовались с командирами, вроде пора. Бригада наша выросла, врагов мы побили немало, целый край отвоевали, восстановили в нем Советскую власть. А тут еще и обоз в Ленинград готовим. Неплохо ведь, верно? Вот и зародилась у нас такая идея. А что если...

Комиссар не договорил. Дверь распахнулась, впуская меня и Петрову.

— Вот кстати! — Орлов повернулся ко мне. — Ну-ка, подсаживайся поближе. Вот мы о чем говорим. Возникла такая мысль: поручить тебе подготовить текст письма в Москву, в Центральный Комитет партии...

— Сергей Алексеевич! —обрадовавшись, воскликнула Петрова. — Да ты как в воду глядишь! Ведь я же с этим и приехала. Или уже передал кто?

— Никто ничего мне не передавал. «Это мы сами решили», —сказал Орлов.

— А в Бродах все собрание о том же просило. И не только в Бродах. Засорин рассказал, что и в Хлеборадове так!

— Вот и хорошо. Значит, правильно решили, раз народ этого хочет! Прекрасно! В письме надо рассказать обо всем. О наших делах и думах, о том, что наболело на душе. Письмо пойдет от имени всех партизан и жителей края. Подумать придется хорошенько... Постойте!

Орлов повернул голову к приемнику.

— Никак позывные!

— В последний час! — прогремело в наушниках. — Наши войска окружили шестнадцатую немецкую армию...

В землянке стало тихо-тихо. Все словно замерли. И только глаза... Каким блеском сверкали глаза партизан! И улыбки, радостные улыбки озаряли их лица.

А диктор тем временем продолжал:

— ...Войска Северо-Западного фронта (командующий фронтом генерал-лейтенант Курочкин), начавшие в районе Старой Руссы окружение шестнадцатой немецкой армии дней десять назад, на днях закончили его. Ввиду отказа шестнадцатой немецкой армии (командующий генерал-полковник фон Буш) сложить оружие, наши войска начали атаку... Немцы оставили на поле боя двенадцать тысяч человек убитыми...

Землянка заговорила разом.

— Хорошо, хорошо! —весело повторял Орлов. — Теперь и на нашем участке фронт сломан. Легче будет пробивать дорогу обозу.

— Давно, ой как давно мы этого ждали! —не утерпела Петрова. .

— А фон Буш-то в мешке! — подхватил Толчишкин. —Влипли фашисты, как шведы под Полтавой, товарищ комиссар!

Конечно, командование бригады и до этого знало, да и мы догадывались, что под Старой Руссой немецкие войска попадают в окружение. Мы видели, как нервно заметались в воздухе фашистские самолеты. Слышали со стороны фронта непрерывный орудийный рокот. Знали, что фашисты погнали народ на перешивку железной дороги. Все это — характерные симптомы. Но теперь мы услышали официальное сообщение о крупной победе наших войск в районе Старой Руссы и Демянска.

Костя Обжигалин тут же засел писать передовую, а я, охваченный внезапной радостью, даже забыл о том, какую серьезную и ответственную работу возложил на меня комиссар. Написать письмо от имени партизан и жителей края, изложить их мысли и чувства! Ведь тысячи людей в домах и землянках, в окопах и лесах будут читать это письмо и поставят под ним свои подписи. Потом это письмо пойдет через линию фронта, в Москву...

— Екатерина Мартыновна, а что говорили колхозники? — поинтересовался Орлов. —Что просили они написать в письме?

— Говорили так: если обоз может пройти, так письмо и подавно. Просили рассказать, как они живут, о чем думают, как помогают партизанам. Да Виноградов сам слышал.

— Очень хорошо! —Орлов вдохновенно поглядел на нас. — Пусть же наши слова пройдут через фронт, в Москву, в Кремль...

Письмо было написано на другой же день. Для этого мы с Костей Обжигалиным побывали еще на одном собрании в деревне Мухарево. Колхозники высказали почти то же, что и на собрании в Бродах. Их мысли легли на страницы походного блокнота.

В письме говорилось о многих событиях, которые совершались в Партизанском крае. О смелых горячих боях с оккупантами, в которых партизаны истребили более двух тысяч гитлеровских солдат и офицеров; о боевых делах подрывников, пустивших под откос восемь вражеских поездов, взорвавших на дорогах двадцать семь мостов и уничтоживших свыше ста автомашин и танков; о возрождении Советской власти в тылу врага; о сборе продуктов героическому Ленинграду; о твердой воле русского народа бороться до полной победы.

...Вернувшись в лагерь, я доложил комиссару о выполнении задания. Орлов сразу же созвал командиров, чтобы обсудить письмо.

В бригадной землянке собрались работники штаба, представители фронта и политотдельцы. Я старался читать медленно, не торопясь, выделяя каждое слово.

— Все правильно, — первым отозвался Орлов. — На мой взгляд, нужны только мелкие поправки.

Однако мне предложили прочитать текст вторично. Потом третий раз. И лишь тогда начали обсуждать построчно. Как на аптекарских весах, взвешивали мы каждую фразу, каждое слово. Ведь это письмо должен был подписать народ.

Когда были внесены все поправки, нам поручили переписать письмо в нескольких экземплярах. Александр Поруценко разыскал и прислал нам тринадцать чистых школьных тетрадей: половину каждой из них должен был занимать текст, другая половина предназначалась для подписи!!

И вот письмо переписано. Бригадные командиры установили строгую очередность его подписания. На одной из тетрадей первыми поставили свои подписи Васильев, Орлов. Асмолов, Беспрозванный, Майоров, Головай, Иванов; за ними подписались и мы, работники печати.

И пошли ходить тринадцать школьных тетрадей по отвоеванной от врага земле, по деревням, лесам и землянкам...

В деревню Острый Камень с текстом письма приехал сам начальник политотдела Александр Майоров. Председатель колхоза Миронов сразу собрал народ. Просторную избу заполнили старые и малые. Вглядываясь в лица крестьян, Майоров заметил инвалида войны Ивана Гусева, увидел всю семью Игнатовых. Василий Филиппович и тетя Таня сидели у самого стола, а невестка Анисья с дочуркой — чуть поодаль.

Когда жителям объяснили, зачем созвано собрание, все притихли; можно было подумать, что комната опустела. И только голос Майорова раздавался громко и отчетливо. Начальник политотдела зачитывал текст письма Центральному Комитету Коммунистической партии.

— «Москва. Кремль... — читал он. — От партизан и колхозников энских районов Ленинградской области, временно оккупированных врагом... Пусть эти простые слова пройдут через линию фронта, достигнут стен Кремля, возвестят о делах и чувствах советских граждан, временно попавших под фашистское ярмо...»

Чем дальше читал Майоров, тем ближе придвигались к столу люди.

Когда чтение было окончено, раздался, опережая других, высокий женский голос:

— Жизни не пожалеем за Советскую власть! Так и написать надо.

— Подписывать-то сразу можно? Или как?

— А если карандашом?

К столу потянулись десятки рук. Каждый спешил подписать письмо в числе первых.

Василий Филиппович полностью поставил свое имя и отчество. Хотел расписаться за тетю Таню, но та возразила:

— Привык за всю семью свою подпись ставить. А в этом деле нельзя так.

— Соседушки, я неграмотная. Распишитесь за меня, поставьте мою фамилию, — просила престарелая Дарья Ивановна. — Только пометьте, что Дарья. А то у нас две Ивановны, в Москве и не узнают, что это я подписала.

Карандаш переходил из рук в руки. Четкие, разборчивые подписи заняли уже всю третью страницу, перешли на четвертую.

Люди знали, какой смертельной опасности подвергают они себя: фашисты не пощадят никого, если письмо попадет в их руки. Но никто не спросил: «А не опасно ли?» Никто не побоялся поставить свою подпись. Один лишь вопрос тревожил колхозников: дойдет ли письмо?

Анисья подвела к столу свою восьмилетнюю дочку Оленьку. Та пугливо посматривала по сторонам, глазенки ее блестели, а на щеках еле-еле проступали пухленькие ласковые ямки. В руке она держала кусочек цветного карандаша.

— Я бы хотела, чтобы в Москве знали, — говорила Анисья, — что у меня рука не дрогнула, когда я подписывала письмо. Оленька, подпишись и ты—буковки-то знаешь. Папа твой в Ленинграде, а ты вот с мамой партизанам помогаешь.

К столу протиснулся рыжебородый крестьянин Андрей Костров. Виновато поглядывая то на Майорова, то на председателя колхоза, он долго не решался начать разговор. Все знали его как заядлого домоседа и необщительного человека. Свой дом, свое хозяйство оставались для него по- прежнему главной заботой.

Войну Костров решил пережить, не вмешиваясь ни в какие дела, лишь бы сберечь свою семью, свое добро. От сбора продуктов Ленинграду он тоже воздержался. «Вдруг немцы узнают? Греха тогда не оберешься», — решил Костров. Но совесть, видать, заговорила теперь и в нем.

— Ты что, дядя Андрей? —спросили его. —Никак письмо решил подписать?

— Я другое хотел спросить, — несмело проговорил Костров. — Обоз-то ушел?

— А тебе зачем это знать?

— Сглупил я, не вошел с долей в обоз, а теперь вот и хожу как неприкаянный... Овчишку отдать хочу.

— Только, дядя Андрей, если от души. А так — не надо!

— Понятно, от души. Что ж тут говорить. Меня никто не неволит. Возьмите, коли не поздно. — Помолчал и добавил: — Тогда и под письмом дозвольте расписаться...

За окном послышался глухой стук пулемета. Где-то, недалеко от Острого Камня, начинался бой. Но люди словно бы не слышали его. Никто не покинул собрания.

— Я сюда сына привел, — подойдя к столу, степенно сказал рослый, могучий старик Роман Русаков; пышная борода прикрывала половину его широченной груди. — Сам- то я не гожусь уже — так пусть сын послужит. Надо его в партизаны зачислить. По летам ему в самый раз. Проходи, Николай, ближе, чего встал? Пусть глянут: годен 1Ы али нет?

На середину избы вышел юноша лет восемнадцати, такой же неповоротливый, как отец. Он смущенно смотрел на собравшихся и мял в руках шапку.

— Шапку-то не мни, пригодится, — поучал отец, еще больше смущая парня.

— Что ж, если есть желание, можно взять, — как бы за всех решил председатель колхоза Миронов, любовно поглядывая на крепкого парня. — А он-то как? Хочет?

— Да я давно хочу. Это отец задерживал, — парень осторожно поглядывал на старика.

— Что отец? — насупился Роман. — Еще мал на отца вину сваливать. Был бы ты мне чужой... А то сын ведь... Да что тут зря говорить! Берут, так иди! Давай и письмо вместе подпишем...

Александр Майоров, уходя с собрания, почувствовал, будто тяжелее стала в полевой сумке школьная тетрадь. В ней были сотни подписей, сотни вверенных ему человеческих жизней...

Некоторое время спустя командование бригады поручило мне подготовить ещё один текст — письмо в Ленинград, в Смольный. Это письмо, одобренное партизанами и колхозниками, было также любовно переписано в ученическую тетрадь и направлено в отряды и колхозы для подписания.

«Вести не лежат на месте» — говорит русская пословица. Не могла улежать на месте и такая радостная весть, как письма колхозников в Москву и Ленинград. В Партизанский край цепочками потянулись русские люди из дальних сел и деревень. Они шли, чтобы выполнить свой долг: расписаться в верности партии и народу.

Это народное движение не осталось незамеченным и для фашистов. Встревожились бургомистры и гаулейтеры, начальники немецких гарнизонов и гестаповцы. Всеми силами они пытались выведать, что же затевают партизаны?

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

«ПАН ШПИЦКИИ»

В конце февраля штабу бригады стало известно, что у северной границы края появились немецкие каратели. Разбившись на небольшие отряды, они шныряли из села в село, стремясь разузнать места расположения партизан. К ним присоединились и не добитые партизанами немцы из-под Яссок.

— Фашисты что-то задумали — это ясно! — прохаживаясь по землянке, говорил комбриг Васильев. — Наверно, реванш за Дедовичи хотят взять.

— Это бы еще полбеды! — заметил Орлов. — Я тревожусь за судьбу обоза. Не надо забывать, что разведка у немцев работает неплохо.

— А наша разведка должна еще лучше сработать, — вмешался в разговор начальник партизанского отдела Алексей Никитович Асмолов. — Это очень важно — опередить карателей, разгадать их замысел, не ждать, когда они нападут, а напасть самим. Надо все время держать инициативу в своих руках. У нас сейчас главная забота: разгромить карателей, отправить обоз...

— И усилить войну на дорогах, — добавил Орлов.

— Совершенно верно! — согласился Асмолов. — Именно этого требует сейчас обстановка. Шестнадцатая армия зажата в тиски. Немцы попытаются ей помочь. Они будут подбрасывать ей подкрепления, боеприпасы, продовольствие. Основным путем становится Бологовская дорога. Рвать мосты, пускать под откос эшелоны — вот чего ждет от нас фронт.

— На дорогу мы уже послали несколько подрывных групп, — снова заговорил Васильев. — Кроме того, новые полки — четвертый и пятый — базируются в том районе. Они тоже взяли ее на прицел. Но нам, как видно, немало придется повозиться и с карателями. Я думаю, у нас нет оснований рассчитывать, что немцы из-за неудач на фронте оставят нас в покое.

— Ни в коем случае! — решительно подтвердил Асмолов. Он порылся в полевой сумке и извлек оттуда тетрадь в кожаном переплете. На обложке было написано: «Документы врага». — Вот небезызвестный вам генерал-фельдмаршал Вальтер Браухич. Еще в октябре прошлого года он разработал «Положение по борьбе с партизанами». В нем записано:

«...Задача всех войсковых частей и соединений в восточной области— обнаружение и уничтожение партизан».

— А вспомните «Десять основных положений», подписанных Гиммлером. А приказы нашего близкого «соседа» генерала-полковника фон Буша? Он же рвет и мечет в злобе против партизан. И есть за что. Ведь он и в мешок-то попал при вашей помощи. Разве он о вас забудет?

— А все-таки, что фон Буш написал о партизанах? — поинтересовался Орлов.

— Вот послушайте.

Асмолов взял в руки тетрадь и прочел следующее:

«Необходимо, чтобы все германские учреждения поняли ту огромную опасность, которую представляет собой партизанская деятельность, и тщательно изучали бы все способы борьбы с ней...»

— А недавно фон Буш выработал инструкцию, как относиться к партизанам в бою, — продолжал Асмолов. — В ней всего три пункта, но зато какие:

«1. Партизаны, захваченные во время активной борьбы, расстреливаются немедленно.

2. Отдельные партизаны берутся в плен и допрашиваются. После произведенного допроса она расстреливаются.

3. Лица, подозреваемые в партизанской деятельности, расстреливаются».

— На бумаге-то они давно с партизанами расправились, — махнул рукой Васильев. — Вот только на деле ничего не выходит. И теперь не выйдет. Я вполне надеюсь на свою разведку. Она не подведет. Связной! Позови-ка сюда Павлова.

На ходу застегивая пуговицы полушубка, Павлов тотчас же предстал перед комбригом.

— Когда у нас назначена встреча с «Дедовичами»? — спросил его Васильев.

— Сегодня в пять часов дня, товарищ комбриг.

— Очень хорошо! Поедем вместе.

...На полпути от нашего лагеря до деревни Круглово, у самой опушки Серболовского леса, приютилась небольшая деревушка Дубовка. Здесь-то и была намечена встреча с агентурной разведчицей Людмилой Осокиной.

Комбриг Васильев и Иван Павлов приехали точно в срок. Местом свидания они избрали крайнюю избу. Хозяев дома попросили перейти к соседям.

Людмила тоже оказалась аккуратной: ждать ее не пришлось. Войдя в комнату, она легко сбросила косынку, прикрывавшую ее лицо, и чуть заметно улыбнулась. И опять— уже в который раз! — Павлову показалось, что красивее этой девушки нет никого на свете.

— Сначала о Дедовичах, — попросил Васильев, усаживая Людмилу на стул. — Расскажите, как ведут себя немцы после нашего налета.

— Очень беспокойно, — начала разведчица. — Они до сих пор не могут прийти в себя. В то утро, когда закончился бой, к ним пришло подкрепление из-под самого Витебска. Целый день хоронили убитых. Жителям запретили не только выходить на улицу, но даже смотреть в окна. Они пытались скрыть от населения свои потери. Да разве скроешь? Крестов наставили много. Железная дорога не работает. Вокзал разрушен, мост на шоссе взорван. Солдаты ветревожены неудачами на фронте. Туда скоро пошлют резервы. Начали восстанавливать дорогу, перешивать ее, чтобы пустить свои паровозы. Но в Дедовичи попала ваша газета. Жители узнали, что под Старой Руссой окружена шестнадцатая немецкая армия, и ушли со стройки...

— А что немцы готовят против партизан? — перевел разговор Васильев.

— Точно сказать не могу, но знаю, что вышла карательная экспедиция. Идет она с севера, от Волота и Дно. И не один отряд, а несколько. В них пятьсот солдат или больше. Какой-то отряд они называют головным. Он каждые сутки меняет свою стоянку, тщательно маскируется. Сейчас его надо искать где-то недалеко от Малой или Большой Зуевки. Так мне жители рассказывали. Слышала, что собираются в поход каратели из Чихачева и Плотовца. А куда — не могла установить. По деревням немцы разослали приказ. Я его захватила с собой. Одну минутку...

Людмила быстро отвернулась к стене, откинула полу своей шубки и из-под розовой, пахнущей духами кофточки достала плотно сжатый бумажный комок. Комбриг развернул бумагу. В обрамлении черной траурной рамки было напечатано:

РАСПОРЯЖЕНИЕ

На местные гражданские власти возлагается борьба с партизанскими отрядами, шпионажем, саботажем, в силу чего

приказываю:

п. 1. В целях усиления борьбы с партизанскими отрядами вменить в обязанность волостным старшинам и сельским старостам при появлении неизвестных лиц вооруженных — с нарочным сообщать в комендатуру, при наличии возможности — задержать и доставить в Дедовичи.

п. 2. Предупредить население, что за предоставление ночлега, или кто накормит партизан, и вообще за всякое содействие и поддержку партизан, виновные будут расстреляны, постройки их будут сожжены.

п. 3. Особое наблюдение вести за оставшимися коммунистами, комсомольцами, советскими служащими и их семьями.

Уездный старшина.

— Ишь, напугали, — усмехнулся Васильев. — Уже восемь месяцев взывают к населению, а толку никакого.

Действительно, с первых дней войны фашисты объявили партизан вне закона. Много мы видели всяких распоряжений об уничтожении партизан. Идешь, бывало, по селу, а стены домов и заборы пестрят немецкими приказами. Почти каждый пункт таких приказов заканчивался словом «расстрел». Под страхом смерти жители были обязаны доносить о партизанах в комендатуру. А они по-прежнему доносили нам о немцах. Сколько раз перед нами гостеприимно открывались двери, на которых висело немецкое объявление, угрожающее смертью за помощь партизанам. Жители кормили и одевали нас, помогали всем, чем могли.

— Ну, вы продолжайте, беседуйте, а я ординарца позову, — сказал, улыбнувшись про себя, комбриг и вышел за дверь.

Оставшись наедине с Людмилой, Павлов растерялся. «А ведь когда-то совсем свободно чувствовал себя с ней, •— мелькнуло в голове. — Вот что делает время». Людмила тоже замолчала. Продолжения беседы не получилось.

— Эх, расцеловал бы я тебя за такие сведения! — наконец выпалил Павлов и по-мальчишески прикусил губу.

— За это не целуют, — вскинула большие карие глаза Людмила. — О такой награде я ни в одном указе не читала. А потом трудно сказать: для кого бы это было наградой...

— Ты все такая же, строптивая, — тихо проговорил Иван и замолчал: вернулся комбриг.

Васильев и Павлов поблагодарили Осокину за донесение и условились о следующей встрече. Людмила вплотную подошла к Павлову, обожгла его своим дыханием и озабоченно, тревожным шепотом спросила:

— В разведку... сам поедешь?

— Не знаю. Возможно... Если разрешат... — так же тихо ответил Павлов, а самому хотелось крикнуть: «Милая! Да я теперь после твоих слов куда угодно поеду! Даже если не разрешат — все равно поеду. И уж будь уверена—разыщу карателей. От меня и под землей не скроются».

деревнями Плещевкой и Заречьем и попытаться обнаружить головной отряд.

Пятый полк был сформирован недавно. (Первое время он именовался бригадой.) Ядро его составляли дновские партизаны. К ним присоединили пополнение, прибывшее из-под Новгорода: из Хвойной, Валдая, Боровичей и других мест. Командовал полком Юрий Воронов, комиссаром был секретарь Дновского райкома партии Матвей Тимохин.

Штаб полка разместился в деревне Роговой, в непосредственной близости от предполагаемой стоянки противника. Предвидя здесь центр событий, сюда выехали Васильев, Орлов, Асмолов, Иванов и Павлов.

— Нам бы только головной отряд схватить, — рассуждал по дороге комбриг, — а остальные, как цыплята без наседки, сами разбегутся.

Всю дорогу намеревался Павлов обратиться к комбригу с просьбой отпустить в разведку, но только под конец пути собрался с духом.

— Что ж, поезжай, — тепло, по-отечески, сказал комбриг. — Но прошу: береги себя. Не горячись. Помни: ты дорог для бригады. — И, помолчав, добавил: —И для меня.

У Павлова перехватило дыхание. Сам комбриг дал ему такую высокую оценку!

На место приехали ночью. Договорились отправить разведку с рассветом. В помощь Павлову командование полка снарядило самых лучших партизан из отряда «Боевой». Тут были начальник разведки Федя Никитин, партизаны Коля Михайлов, Саша Осипенков и совсем молодой, но подающий большие надежды, как выразился Воронов, пулеметчик Володя Узоров.

Комиссар Сергей Орлов, внимательно следивший за сборами разведчиков, обратил внимание на спокойную сосредоточенность Узорова, на его четкие движения. «А и впрямь хороший парень», — подумал он и подозвал его к себе.

— Ну как, готов, разведчик?

— Вполне готов, товарищ комиссар, — по-военному отчеканил Узоров.

— А все продумал?

— Все, товарищ комиссар.

— И возможные неудачи?

— Неудач не будет.

— А все же? На войне надо быть готовым ко всему.

— Продумал.

— Ну, а если схватят? Что будешь делать?

— Бьюсь до последнего. А если конец увижу — сам приму, но не от врага. Все сделаю, как устав велит.

— Устав — это ясно. А сердце как велит?

— Тоже так.

— Ну смотри. Надо, чтобы и сердце было готово к подвигу.

Надев на себя трофейные немецкие шинели- и- прикрепив к рукавам белые повязки — отличительный знак полицейских, — разведчики уселись в дровни и тронулись в путь.

— Как бы нас местные жители не поколотили за такие знаки отличия! — засмеялся Павлов. — Хорошо, что будем вести разведку не в самом Партизанском крае.

Щурясь от яркого света, разведчики напряженно посматривали по сторонам. Но ни подвод, ни пеших колонн нигде не было видно. Кругом лежали по-весеннему слепящие снега, темные леса, да встречались обогретые солнцем деревни.

Осторожно въезжали партизаны в населенные пункты. Выглянув на улицу, местные жители спешили поскорее захлопнуть перед ними двери.

А в деревне все уже напоминало весну. С карнизов крыш срывались крупные водяные капли. Под окнами домов темнели первые лужи. Только настроение у разведчиков было не весеннее.

Особенно нервничал Павлов. Подумать только: проезди^ ли все утро — и никаких результатов. Ни в Березовке, ни в Городке, ни в Пустошке — нигде немцев не оказалось. Где же они? Может быть, в Северном Устье? Поехали туда. Но и там никаких следов.

— Что ж, попробуем переменить маршрут, — Павлов резко дернул вожжи, завернул лошадь назад.

Теперь разведчики возвратились на ту дорогу, по которой только что ехали. Опасаться было нечего.

Вдруг — так уж всегда бывает — именно в этот момент у изгиба дороги показалась подвода. Чья? Откуда? Скрыться от нее было уже поздно, да и некуда; шум поднимать — можно все дело испортить. Разведчики решили молчать.

Подвода, не сворачивая, медленно двигалась навстречу. По обочинам лежал рыхлый глубокий снег. Лошади, боясь ступить в сторону от дороги, сошлись носом к носу и остановились.

— Эй, сворачивай! —крикнул Павлов и приподнялся на коленях.

На встречной подводе мелькнуло хорошо знакомое ему лицо, но Павлов не мог еще припомнить, где он видел этого человека.

— Говорю — сворачивай! —еще громче повторил Павлов, стараясь выиграть время.

И вдруг вспомнил: «Андреев! ».. С этим человеком он встречался еще до войны. «Постой, постой! Так это не он ли у немцев, в Дно...»

— Андреев! — вновь крикнул Павлов и- незаметно взялся за автомат. —Куда ты?

— В Тюриково! —принимая Павлова за полицейского, спокойно ответил встречный.

— А что там, в Тюрикове?

— Да что—штаб экспедиции!

Словно ударом кнута обожгли Павлова эти слова: «Штаб экспедиции? Немецкий?»

— Руки вверх, изменник! —закричал Павлов, вскидывая автомат.

Андреев выпустил из рук вожжи, судорожно схватился за винтовку, но поднять не успел. Павлов сильным ударом ложа выбил из его рук оружие.

От Андреева разведчики узнали немногое. Его как полицейского немцы вызвали в Тюриково. Туда же должен прибыть штаб карательной экспедиции.

— Когда?

— Сегодня вечером.

Никаких подробностей об этой экспедиции Андреев не знал. Но зато партизанам стал известен ее адрес.

— Ребята, поехали в Тюриково! —загорелся Павлов. — Полицая возьмем с собой. Только руки ему свяжите.

Нетерпеливо подхлестывая лошадь и зорче прежнего поглядывая по сторонам, разведчики приближались к Тюрикову. Вдали показалось село. Пока были видны только крыши. Из труб валил густой дым. Издали село казалось большим кораблем, который устремился куда-то вперед, в наступление, навстречу ветру, оставляя за собой волнистые ленты дыма.

Недалеко от села густо разросся молодой сосновый лес. Партизаны выехали на опушку.

— Ну-ка, лезь на сосну! —приказал Павлов Коле Михайлову и подал ему свой бинокль.

Ого! — вырвалось у Коли, когда он глянул на дорогу с высоты дерева. — Там что-то есть. Коля увидел на белой кипени снегов черную прерывистую линию. Извиваясь, словно червь, она ползла к лесу. В бинокль разведчик разглядел цепочку подвод.

— Двоим остаться здесь, караулить пленного и лещадь, — распорядился Павлов. — Мы трое отправимся к стогу сена. Еще неизвестно, где поедет обоз.

Стог сена находился между лесом и деревней. Удобный наблюдательный пункт. Партизаны закопались в сено и стали ждать. Сухие колкие травинки лезли за воротник и в рукава, щекотали тело.

Обоз приближался. Не доехав до леса, он повернул на Тюриково. На санях, груженных мешками и ящиками, сидели где по одному, а где по два немца. Некоторые играли на губных гармошках, другие пели. Партизаны насчитали двести подвод, заметили семь пулеметов.

— Подождем еще немного, —шепнул Павлов. — Посмотрим, что они будут делать дальше.

Втянулась в село последняя подвода. У крайнего дома встал часовой. До слуха партизан донеслись отрывистые выкрики, приказания. На улицах началось какое-то движение. Разведчики уже хотели прекратить свой дозор, как от села отделилась подвода, за ней вторая, третья... Шесть саней скатились с пригорка, направляясь той же дорогой обратно.

Вдруг сани круто повернули в сторону и поехали но снежной целине прямо на стог. «Не иначе — за сеном едут, — догадались разведчики. — Что делать? Податься в лес? Уже поздно. Стрелять? Шуму много».

— Давайте схватим их живыми, — предложил Павлов. — Приготовьтесь!

Подводы подошли совсем близко и начали разворачиваться. Павлов движением руки подал сигнал товарищам. Стог зашевелился.

— Стой! Ни с места! — крикнул Павлов.

Выскочившие из сена трое партизан наставили свои автоматы на подводчиков. Те растерялись. Захваченные врасплох, все шестеро подняли руки.

— Обезоружить! Связать! —приказывал Павлов.

Все было сделано в течение нескольких минут. Захваченные полицейские были не только подвозчиками сена Каратели использовали их и в качестве разведчиков. Что ж, тем лучше. Теперь в руках партизан оказалось сразу семь добротных «языков».

— Иван Павлыч, я по ошибке попал! —умолял всю дорогу Андреев. — Под дулом автомата заставили. Отпусти...

— Молчи! — сердито отвечал Павлов. —Допрашивать на месте будем. Изменник!

На допрос пришли комбриг, Асмолов, Воронов и прибывший сюда для переговоров командир третьего полка Николай Рачков. Васильев крепко пожал руку Павлову, с издевкой поглядел на пленных:

— Ну что? Разведали партизан?

Лепеча жалостные слова, полицейские молили о пощаде. Они охотно показали, что головной карательный отряд насчитывает около четырехсот солдат и офицеров. Вчера он размещался в деревнях Малой Зуевке и Фурыгорах, сегодня переехал на ночлег в Тюриково. Местных жителей в деревне никого нет: немцы еще накануне переселили их в соседнее село, мужчин расстреляли. На охрану временного гарнизона поставлены четыре пулеметчика. Карательная экспедиция выехала с особым заданием.

— Вам оно известно?

— От нас немцы скрывают, — за всех отвечал бородатый полицейский, трусливо озираясь по сторонам. — Но мы слышали: они хотят уничтожить партизанский штаб, прочесать леса и деревни и сорвать вашу операцию.

— Какую операцию?

— По вывозке хлеба, имущества и людей из Партизанского края.

— Куда?

— На самолетах, в советский тыл.

Васильев рассмеялся.

— Слышали звон, да не знают, где он! Может быть, мы и постройки увозить будем?

— Постройки они собираются сжечь.

— Вот как. Многого хотят!

Все стало ясно. Удар по головному карательному отряду надо было нанести немедленно. Но как? Поднимать всю бригаду? Или поручить это одному полку?

— А как же вы, господа полицейские, стали бы назад возвращаться? —спросил молчавший до сих пор начальник особого отдела Иванов. — Вы же русские. Вас фашисты могли за партизан принять. Или они всех к себе пропускают?

— У нас есть пароль, — нехотя выдавил бородач.

Васильев быстро переглянулся с Асмоловым. Воронов тоже бросил взгляд на комбрига.

— Какой? —спросил Васильев.

— Пан Шпицкий.

— Это еще что такое?

— Фамилия начальника отряда.

— Увести пленных!

Лишь только пленных вывели из дома, комбриг, командир полка и начальник партизанского отдела еще раз молча переглянулись.

— Значит, по пропуску? —улыбнулся Васильев. — Ну что ж, не все же нам с боем врываться в гарнизоны! Поедем по-мирному. По пропуску! Хорошо, что там жителей нет — руки нам развязаны. Кому поручим?

— Разрешите мне, товарищ комбриг, — молодцевато вытянулся в струнку Воронов.

Рачков с завистью посмотрел на него. «Эх, мне бы эту операцию, — подумал он, нетерпеливо ерзая на стуле. — Как раз по моему характеру».

Верно, операция предстояла «рачковская». Но Васильев решил по-иному.

— Согласен! —сказал он Воронову. — На вашем участке враг — вам и карты в руки. Поручаем разгром карателей пятому полку. Прошу приступить к делу.

Спешно формировался необыкновенный партизанский обоз. Не мешки с зерном и не ящики с боеприпасами грузились на подводы. Перепоясанные пулеметными лентами, увешанные гранатами, сжимая автоматы, под холодные, ледяные брезенты ложились партизаны. Сверху пристраивались подводчики, одетые в немецкие шинели с белыми повязками на рукавах.

В роли подводчиков оказались все участники разведки. На первой подводе сидел Федя Никитин. Он так удачно обрядился в форму полицейского, что трудно было заподозрить в нем партизана. На вторых санях правил лошадью Володя Узоров. Иван Павлов был замыкающим.

В четыре часа дня обоз вытянулся вдоль дороги и направился в Тюриково. Сбоку петляла река Северка — приток Шелони. На ее берегу виднелась деревня Костры. Подводчики знали: там стоял партизанский заслон. С другой стороны подступала небольшая роща. Она укрывала отряд «Боевой».

К вечеру ударил мороз. Ветер стих. Под ногами лошадей хрустел ледок. Партизаны, лежа под брезентами, жались друг к другу.

— Еще далеко? — то и дело слышался шепот из-под брезентов.

— Тише, пол версты осталось!

Впереди, на сером пригорке, показалось наконец Тюриково.

Издали ничто не выдавало присутствия в деревне карателей. Стук топора, поскрипывание колодезных журавлей, беззлобный лай собачонки — все это были обычные звуки мирного села.

Но в Тюрикове, по показаниям полицейских, никого из местных жителей не осталось. А что, если немецкие разведчики солгали? Отвели удар? Может быть, отряд не остановился в Тюрикове, а проехал дальше? Вот уже совсем близко деревня и — никаких признаков пребывания карателей.

— Хальт! — дрогнул морозный воздух; из-за угла вышел часовой. — Пропуск!

— Пан Шпицкий, — небрежно ответил ехавший впереди Никитин.

Немец опустил автомат и отошел в сторону, пропуская обоз. Все выполнено точно. На определенном расстоянии, как и полагается по уставу, сделан окрик, получен правильный отзыв. Путь свободен. А сколько сердец в это время учащенно билось под брезентовыми накидками! Сколько рук сжимало рукоятки противотанковых гранат! Откуда немцу знать? Ведь в уставе об этом ничего нет!

Поравнявшись с часовым, Никитин скосил глаза и зло посмотрел в зеленоватое лицо озябшего немца.

— Кальт *, — поежился часовой, так ничего и не прочитав в суровом взгляде подводчика.

Подводы одна за другой въезжали в фашистский гарнизон. На улице к обозу подошел патруль.

— Штаб в этом доме? — не растерявшись, спросил Узоров и указал на ближайшую избу.

— Найн! Вон штаб, — ответил немец.

До схватки оставались считанные минуты. В улицу втянулась последняя подвода, на которой восседал Павлов. Легким движением руки он толкнул лежащего сбоку партизана. Тот выкатился из саней, прижимая к груди пулемет. Бесшумно сняв часового, партизанский пулеметчик встал на его место. Такую

1 Холодно (нем.).

замену проделали партизаны и в центре села. Часовому даже не удалось спросить пропуск.

Каратели все еще отдыхали после сытного обеда, играли в шахматы. Штабисты чертили карты, придумывая замысловатые варианты налетов на партизан. А в это время целый отряд двигался по селу, под самыми окнами, и партизанские часовые стояли на постах.

— Тр-р-рах! — ах-ах!.. —прогремел взрыв гранаты, пробившей окно в здании штаба. Эхом отозвался он на всю деревню.

Это был сигнал. Сбросив обледенелые брезенты, бежали от саней к избам партизаны. Заработала ручная артиллерия. Грохот наполнил улицу, заглушая крики и стоны.

— Партизан! Партизан! Лебен! — кричал обезумевший от страха фашист.

— Руки поднимай, если жить хочешь! — зло приказывал ему Володя Узоров, наводя автомат.

Каратели выскакивали через двери и окна, в нижнем белье, в сапогах на босу ногу, в наспех накинутых шинелях. Но бежать было некуда — у партизанских автоматчиков верный глаз и крепкая рука.

— Эй, вояки, куда же вы, босиком-то? — кричал вслед пытавшимся убежать фашистам партизанский автоматчик.

Пороховой дым, взлетающие обломки бревен, в панике мечущиеся каратели...

Загорелись дома. Огромные факелы осветили улицу.

Гитлеровцы вели беспорядочный огонь. Они не успели даже воспользоваться пулеметами. Зато партизанский пулемет, установленный посреди села, работал непрерывно.

Наконец, опомнившись и придя в себя, каратели стали отстреливаться. Они хотели уничтожить наших пулеметчиков. Упал, сраженный пулей, партизан Черников. Его заменил другой. Но и того скосила пуля. Это еще больше разозлило партизан.

— Добивай их гранатами! — прогремела команда.

Взрыв гранат, словно артиллерийская канонада, заглушил все. Вспыхнули новые постройки. Рухнули балки дома, где стоял штаб. Разгоряченный Павлов, метнув последнюю гранату, окинул взглядом село. Он чуть не вскрикнул от изумления и ужаса. Посреди села высоченный немец настиг русскую девушку. «Людмила!»

Нет, это была не она. Санитарка Зина, очень похожая на Осокину, билась в руках у немецкого офицера.

— Русс... фрау... капут... — шипел фашист, хватая озябшими руками Зину за горло

Но девушка не растерялась. Она сорвала с пояса немца кобуру, выхватила пистолет и в упор застрелила гитлеровца из его же оружия.

Когда к Зине подбежал Павлов, она уже стояла на ногах. Но сзади, из-за угла, в нее целился другой немец.

— Ложись! — крикнул ей Павлов.

А сам, пригнувшись по-кошачьи к земле, не подбежал, а подлетел к фашисту. Тот не успел даже нажать на курок— упал навзничь с рассеченным виском.

Внезапно воздух вздрогнул от дружного «ура». Это из- за рощи выскочили партизанские автоматчики. Каратели,

не ожидавшие удара с фланга, начали панически бросать оружие.

Главарь экспедиции пан Шпицкий попытался спастись. Выскочив из дома, он пустился бежать по огородам. Партизанская пуля настигла его уже в поле, в глубоком снегу.

Всего полтора часа длился бой. Словно грозовая туча прошумела над деревней. Следы ее оказались страшными. Улица была завалена трупами, разметанной щепой, обломками оружия Снег почернел от пороха. Дома зияли разбитыми окнами.

Только отдельные каратели уцелели. Пользуясь тем, что деревня не окружена, они сумели ускользнуть от партизанских пуль.

Небольшая группа немцев, минуя Северное Устье и Городок, добежала до Коноплюхи, но наткнулась там на партизан третьего полка. Тогда фашисты переметнулись к Острому Камню. Но разве могли они укрыться и спастись на земле нашего края, где каждый житель считал себя партизаном?

Немцы и оказавшийся среди них полицейский ворвались в дом Василия Филипповича Игнатова. Тот даже побледнел от страха. «Неужели про письмо узнали?» — подумал он, но виду не подал, что испугался.

— Ты председатель колхоза? — стуча от холода и страха зубами, спрашивал полицейский. — Лошадь давай, слышишь?

— Кто вы такие? Что вам здесь надо? — развел руками Василий Филиппович, а сам успел незаметно моргнуть своей тете Тане.

— Мы партизаны!

— Ну вот и хорошо. Присядьте, отдохните. Куда ж вы так торопитесь? — успокаивал Игнатов, давно признавший в этих перепуганных вояках карателей.

— Лошадь давай! Лошадь! — орал полицейский.

Дверь в комнату распахнулась, и на пороге словно из- под земли выросли Миронов, Гусев, детина Русаков и даже Андрей Костров. Вооруженные чем попало, они «радушно» встретили беглецов: связали их по рукам и ногам и отправили в Плещевку — в «подарок» партизанам пятого полка.

Так закончил свое бесславное существование фашистский карательный отряд. Он был сформирован, как это выяснилось из документов, из солдат дивизии «Мертвая голова». Картина его разгрома, представившаяся взору партизан, вполне оправдывала это загробное название.

Партизаны подсчитали трофеи: семь пулеметов, сто тридцать винтовок, пять автоматов, два ящика гранат, шестнадцать тысяч патронов, четыре радиостанции, шестьдесят восемь повозок с продовольствием и обмундированием, наворованным в различных государствах Западной Европы. Здесь были: словацкие консервы, польское масло, эстонские сигареты, французское шампанское, датский шоколад.

Более сорока солдат и офицеров сдались в плен. Наши потери: шесть человек убитых и восемь раненых.

— Вот это по-нашему, по-партизански! — говорил Васильев. — Находчивость! Тактика! Выбор средств по своим, силам! Разрешаю пятому полку отпраздновать победу на немецких харчах. Только не зазнаваться. Легкие победы кружат голову.

Прибывший на следующее утро кинооператор Борис Шер долго негодовал на себя за опоздание. Какие кадры упущены! Но он все же успел заснять поле боя до того, как его расчистили местные жители.

Во всех газетах, выходящих в Партизанском крае, были напечатаны сообщения о победе партизан пятого полка. «Горькая участь пана Шпицкого», — читали крестьяне Дновского района в своей газете «Дновец». «Блестящая хитрость партизан», — сообщала жителям Партизанского края «Коммуна». Журналист Петр Синцов рассказал об этой операции читателям «Правды».

По окрестным деревням и селам из уст в уста передавался рассказ о тюриковском бое, дополняемый все новыми и новыми подробностями.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ЗА КОРДОН!

Проходили последние дни февраля.

Над лесным лагерем вставало веселое предвесеннее утро. Как и обычно, наша землянка проснулась рано. Первым завозился на нарах Вася Толчишкин. Что-то бормоча себе под нос, он нащупал в кармане спички, зажег свечу и, придерживая рукой взлохмаченный чуб, посмотрел на часы.

Была половина шестого. Приближался традиционный час нашего подъема.

— Хэнде хох! Гутэн моргэн! Хальт! —закричал Вася, выпалив сразу весь набор известных ему немецких слов.

Мы вскочили с нар и схватились за оружие. Костя Обжигалин острым взглядом окинул землянку и, не увидев ничего подозрительного, недовольно пробормотал:

— Ты что? Или по-русски говорить разучился?

— Не извольте волноваться, Петрович. На всякий случай. Не все же я вас буду будить. Когда-нибудь и немцы подымут. А для этого тренировка нужна.

— Эх, а сон какой красивый приснился, — мечтательно проговорил Усенко. — На Украине был, в Киеве. По самому Крещатику прошел. Солнце, цветы, песни... А тут еще каштаны с белыми свечками, как люстры во дворце. Потом на Владимирскую горку попал. Глянул — а над обрывом девушка, Лида, невеста моя...

— Кто? Невеста? Тогда ложись! — живо посоветовал Вася. — Ложись, говорю. Такое дело нельзя обрывать. У меня это бывало. Поднимут на самом интересном месте, а я головой в подушку, глаза закрою и опять тот же сон вижу. Ей-богу, не вру. А то, что тебе тещи да невесты до сих пор снятся, — это нехорошо. Значит, сознание твое отстает от жизни. Обстановка военная, а ты все еще мирным настроением живешь.

Я о своем сне промолчал. Мне тоже часто снились родные поля, река Великая и, конечно, Псков, город моей юности, который вошел в мое сердце, как первая любовь.

Через несколько минут мы все уже были на ногах. И только Надя Семенова, самая молодая обитательница нашей землянки, не хотела расставаться со сном. Жаль было ее будить. Нежиться бы ей на мягкой пуховой перине, отдавшись безмятежному девичьему сну, если бы не война. Но Вася был жесток и к девушке.

— Сударыня, отсыпаться будем после войны, — громко говорил он, дергая Надю за полу фуфайки. — Учись у меня: лег— свернулся, встал — встряхнулся. Толчишкин на все мастак. Шилом бреется, дымом греется, из пригоршни напьется, на ладони пообедает.

В шесть часов по заведенному правилу мы слушали последние известия из Москвы. В сообщении Советского Информбюро перечислялись эпизоды боев на различных участках фронта. Помня свою обязанность — каждый день передавать командованию бригады услышанные по радио вести с фронта, — я вышел из землянки и сразу очутился в царстве природы.

Утро в лесу! Звонко хрустел под ногами свежий снежок. Тихо, без малейшего шороха, стояли сплошь усыпанные искристым инеем деревья. Лес еще не проснулся от зимнего сна, но чуткое ухо уже улавливало легкий, пока еще чуть слышный весенний гомон. Где-то там, в глубине чащи или на опушке леса, стояла молодая весна и своими синими-синими глазами заглядывала в наши лесные владения. Казалось, что и небо, и деревья, и снег — все было подернуто тонкой синей косынкой.

Вот и бригадная землянка. Несмотря на раннее утро, она гудела голосами. Асмолов, Васильев, Орлов и Головай горячо обсуждали какие-то оперативные дела бригады. Прервавшись, чтобы выслушать мое краткое сообщение, они вновь вернулись к начатой беседе. Меня заинтересовал их разговор, и я остался в землянке.

Комбриг держал перед собой радиограмму из штаба фронта, в которой предлагалось взять под контроль основную жизненную артерию демянской группировки немцев— железнодорожную и шоссейную магистраль Псков — Порхов — Старая Русса.

— Теперь надо смотреть в оба, — прохаживаясь взад и вперед по землянке, говорил Алексей Асмолов. — Партизанский край непременно станет ареной крупных боев. Немцы не оставят вас в покое, не дадут передышки. Вы для них, как бельмо на глазу, как кость поперек горла.

— Именно так, — поддержал Васильев. — Мы стоим у самой горловины «демянского мешка». Впереди у немцев— котел, а за спиной — партизаны.

— Вы знаете, что мне рассказал на допросе пленный тюриковский офицер? — вступил в разговор комиссар Орлов. — Он говорил, что фронтовики до сих пор ничего не слыхали о Партизанском крае. От них скрывали правду. Солдаты были убеждены, что позади них все спокойно. Но самое любопытное, офицер предполагает, что немецкое командование до последнего времени скрывало эту правду и от Гитлера. Вероятно, генерал-полковник Буш боялся ему доложить, а сам втайне надеялся, что все обойдется без особых хлопот.

— Возможно! — не утерпел Асмолов. — Он как рассчитывал: прорвать фронт, вбить клин между Москвой и Ленинградом, а потом можно будет расправиться и с партизанами. А вышло все наоборот. Не германские, а наши войска прорвали фронт, начали наступать вдоль Ловати...

— И спутали Бушу все карты, — подхватил Орлов. — Теперь ему наверняка пришлось вспомнить и партизан...

Позднее нам стало известно, что Партизанский край попортил нервы и самому Гитлеру. Когда шестнадцатая армия попала в окружение, Гитлер стал думать о том, как ее спасти. Он приказал разместить часть войск... на юго-западе от Старой Руссы! Узнав об этом, фон Буш схватился за голову. Он-то понимал, в чьих руках находится этот район. Не могу, говорит, дорогой фюрер, это не наша земля. Там—партизаны. Можно себе представить, как взбесился Гитлер, получив такое известие.

— Да-а-а, — задумчиво' протянул Асмолов. — Кажется, вы выходите на линию огня. Дела предстоят горячие...— Что сообщает разведка о целях карателей? —спросил Васильев у начальника штаба. — Есть что-нибудь новое?

— Почти ничего, товарищ комбриг, —по-военному отчеканил Головай. —-Им отдан приказ: уничтожать по частям партизанские соединения, закрывать доступ к железной дороге, и как дело особой важности —разгадывать планы партизан.

Это, последнее, беспокоило карателей больше всего. Особенно нервничал, как доносили агентурные разведчики, командующий Дедовичским гарнизоном подполковник Шмидт. Он был вне себя от гнева. Получив сокрушительный удар в ночь с двадцать первого на двадцать второе февраля, он теперь не знал, что ему может готовить любая мартовская или апрельская ночь. Что они выкинут завтра, эти партизаны?

Дверь с шумом распахнулась, и в землянку, грузно переступив порог, вошел председатель тройки Александр Поруценко.

— Вот кстати! — обрадовался Васильев.

— Доброго здоровья, гвардейцы! —сняв шапку и отряхнув снег, гаркнул Поруценко. — Прошу прощения, не по-военному. От рождения — гражданский.

— Ну-ка расскажи, гражданский человек, как дела с «дорогой через фронт»?

— Пока все в порядке. Собираем, увозим, маскируем. Одно опасение: как бы фашисты не пронюхали.

— А что? Есть какие-нибудь тревожные сигналы? — насторожился Васильев.

— Сигналов особых нет, но ведь враг не спит. Каратели все наглеют и наглеют. Редкий день проходит без происшествий.

— Значит, каратели здорово мешают? — допытывался комбриг.

— Дюже мешают, Николай Григорьевич. И чем дальше, тем больше. Они теперь как действуют? Врываются в село и учиняют допрос «с пристрастием». Известный фашистский прием.

— А народ как?

— Народ — кремень. Ни единого лишнего слова. Я и то думаю. Ну, пусть бы это была кучка людей. А то целый край хранит тайну. Мужики водят карателей за нос. Кое- где даже вступают в бой. Вот вчера в Станковском сельсовете пять старичков отличились. Сидели в секрете за деревней. У каждого по винтовке, по две гранаты. А в сарае стояли подводы с продуктами. Ну, сидели-сидели и дождались, наконец. Четырнадцать подвод с карателями! Старички подпустили их поближе и решили пугнуть. Так пугнули, что троих немцев убили на месте, а остальные повернули обратно. А вот из Зеленого Клина вести тревожные. Там каратели захватили наших людей врасплох. Некоторые погибли.

— Надо срочно разослать приказы по полкам, чтобы усилили борьбу с карателями, — предложил Асмолов. — Выслеживать и стремительно нападать!

— Сейчас это особенно важно. Остались считанные дни, — поддержал Поруценко. — Вон в Яссках — опять фашисты!

— Пиши Скородумову и Рачкову, чтобы немедленно разыскали карателей и уничтожили, — приказал комбриг начальнику штаба. — А вам, — он обернулся к Поруценко, — надо спешить. Помните, время работает против нас. Пора уже готовиться к отправке обоза.

Через несколько минут из лесного партизанского лагеря на оседланных лошадях выехали связные. В их походных планшетах лежали приказы о борьбе с карателями и о массовых «концертах» на линии Псков — Старая Русса. «Концертами» партизаны неизменно называли свои диверсии на железных дорогах. Комбриг распорядился, чтобы группа подрывников, живущая в лагере, также в полном составе вышла на «гастроли».

Когда трое подрывников в белых халатах выстроились у бригадной землянки, готовясь в путь, командование вышло их провожать. Выскочили из своих жилищ радисты и работники типографии. С завистью смотрел Вася Толчиш- кин на новенькие автоматы, присланные Ватутиным, которые так ладно висели на плечах подрывников. Завидовал он и предстоящему путешествию партизан.

— Пусти на железку, слышишь? Добром прошу, — скулил Вася над ухом Кости Обжигалина. — Я подрывник. Могу я хоть раз по своей профессии душу отвести?

— А газету кто будет делать?

— Да я ж подрывник, понял? Что ты меня, как рыбу без воды, держишь? Вот подорву по ошибке типографию, тогда будешь знать.

Не утерпел и Иван Павлов, тоже пришел к месту сбора— полюбоваться на подрывников; улыбнулся широко и, потирая руки, громким шепотом сказал:

— Хороши ребята!

В эту минуту Павлова отозвал в сторону комиссар. По жестам, по энергичным кивкам головы Павлова, мы поняли: Орлов давал ему новое задание. И верно. После короткого разговора Павлов порывисто метнулся к землянке, а через несколько минут вышел в полной боевой готовности. На нем был черный полушубок, мохнатая ушанка, валенки выше колен. Сбоку висел маузер.

— Куда? — налетел на него Толчишкин.

— За кордон, Вася!

— Ну, давай, давай. Привет от меня передай. Скажи, Толчишкин кланяется. В гости хотел прийти, да не пускают.

Иван Павлов и впрямь должен был отправиться за черту Партизанского края. Повод к этому дал Поруценко. Он известил, что гитлеровские пропагандисты подняли большой шум вокруг какой-то новой земельной реформы. Трубят по радио, пишут в газетах, раздувают без меры свою «трогательную заботу» о русских крестьянах.

Пользуясь подходящим случаем, мы щедро нагрузили Павлова печатной продукцией: газетами и листовками. Он охотно принял от нас драгоценный сверток и бережно положил его за пазуху.

— Далек путь? —полюбопытствовали мы.

— К господину Гришину. Известен такой?

Илью Петровича Гришина мы знали хорошо. Он выполнял особое задание партизан. Несколько месяцев тому назад Илья Петрович покинул родное село Дедовичи, пришел в Партизанский край, попросился на службу к работникам тройки. Но ему посоветовали вновь выйти за пределы края: там он принесет больше пользы.

Гришин согласился. Он остановил свой выбор на небольшой лесной деревушке Кузнецове, примыкавшей к границе края. Жители «протащили» его в старосты, поняв, что с этим человеком не пропадешь. Многие знали о его связи с партизанами и всячески ему помогали. Гришин на правах старосты получал приказы и распоряжения, в которых немцы возлагали на него массу обязанностей, вовсе не подозревая, что имеют дело с партизанским разведчиком.

Выезжая к Гришину, Павлов взял с собой молодого разведчика Володю Узорова. Этот парень приглянулся ему еще во время поисков карателей пана Шпицкого. Опытный глаз не мог не увидеть в нем незаурядного смельчака, хладнокровного и выдержанного. По рекомендации Павлова Володя был зачислен в бригадную разведку.

Узнав о том, что группа подрывников держит путь в том же направлении, Павлов договорился ехать вместе. Попутчики оказались ему под стать. Алеша Веселов, Володя Доценко и Валя Глушков — кто в бригаде не знал эту тройку отважных диверсантов!

Пять человек на одних санях — многовато. Решили взять вторую лошадь.

...Часов в десять утра из глухой чащи на широкую, как большак, просеку выехали две подводы. Громкое, до скрежета, пение полозьев, слепящая белизна снега и веселое пофыркивание лошадей — как все это было знакомо Павлову. Он сидел, откинувшись всем корпусом назад, и с наслаждением любовался строгой и холодной красотой леса.

Как-то невольно Павлову вспомнился зимний вечер в Ленинграде, когда они стояли вместе с Людмилой и любовались снегопадом. Легкие снежинки таяли на ее пылавших от волнения щеках...

— Сразу видно — разведчики, — нарушил тишину ехавший в одних санях с Павловым и Узоровым Алеша Веселов. — Ни слова за всю дорогу. Со скуки умрешь.

— Замечтался, — неловко улыбнулся Павлов и по привычке закусил губу. — А ты ведь тоже, дружок, молчал. Думал о чем-нибудь?

— Думал. Про свою поездку размышлял. Ведь я к поезду еду. А сколько с ним воспоминаний связано. Проводы, встречи, цветы...

— Едешь, бывало, летом, — подхватил Павлов, — окно раскроешь, высунешься по пояс, а там — ветер. Волосы теребит, под рубашку забирается — всего обласкает. А я к ветру неравнодушен. Люблю его. И движенье люблю. Так бы вот и ехал всю жизнь без остановки с ветром на пару...

— А мы даже свидание у поезда назначали, — вновь заговорил Алеша. — Ходим взад и вперед по перрону. Народу много, а мы никого не замечаем... А вот теперь я толовые шашки в сумке везу. Мне надо их под колеса положить. Думаешь, легко это? Бывало, строил, создавал. А тут в воздух, в щепки...

— Ничего не поделаешь, Алексей, — покачал головой Павлов. —Такую боль не один ты переживаешь. Но ты сейчас о другом подумай. Вот — вражеский эшелон. В нем солдаты, орудия, танки... Представь себе, что весь он придет на фронт, развернется в боевом порядке. Сколько же сил потребуется, чтобы уничтожить его в бою! А тут два-три человека выходят на дорогу и сбрасывают эшелон под откос. Вот что важно, Алексей. Сила-то у вас в руках какая! Один за сотню сработаешь. А насчет лирики оставь. Для чего душу выворачивать? Будем еще и провожать, и встречать, и цветы дарить, а может, и девушек целовать... — И вновь перед глазами Павлова мелькнуло улыбчивое лицо Людмилы и тающие снежинки на ее щеках...

Лес уже давно кончился. Издали он казался ледяным валом: словно катилась по земле высокая морская волна да так и застыла, схваченная морозом. Подводы двигались по чистому полю. Места эти надежно охранялись партизанами и тревожиться не было оснований. Потому и не вызвал беспокойства неожиданно появившийся из-за поворота длинный крестьянский обоз. «Не иначе хлеб везут», — подумал Павлов, но кобуру все-таки расстегнул. На санях лежали туго набитые мешки и еще какая-то громоздкая, неуклюжая поклажа.

— Куда едем, папаша? —спросил Павлов, поравнявшись с первым подводчиком.

— Куда едем — не знаем, откуда выехали — забыли, — не смутившись, ответил дед.

— Подожди, подожди, я всерьез спрашиваю. На базу? Зерно в заготовку везешь?

— Мы, милый человек, зерном только овес для лошадей возим, а остальное для удобства мукой сдаем. Шерсть из-за уважения тоже в виде валенок поставляем, из овчин тулупы делаем. Все чин по чину.

— А ты, папаша, больно словоохотлив, — сделал замечание Павлов. — Незнакомому человеку все свои секреты рассказал.

— Кому незнакомый, а мне свой!

— Как свой?

— А так. Я тебя по шапке узнал. Сколько у меня этих ушанок для партизан пошито! И на каждой отметка есть: полоска. Вот она!

Павлов сорвал с головы ушанку и поднес к глазам. Верно: на околыше наискосок явственно выделялась темная полоска.

— Ну и дед, — покачал головой Павлов, садясь в сани. — Попробуй-ка поговори с ним. Такого на мякине не проведешь.

Уже остались позади Паревичи, Старое и Новое Пезово, Ручьевая...

В Снегиревке партизаны немного задержались. Выбежала из дома знакомая Веселову девушка Валя Воробьева, зазвала погреться, чайку попить. Как ей откажешь? Мимо этого дома редко кто из партизан проезжал без остановки, без выпитой кружки молока или чаю.

Партизаны подъезжали к Хохлову. Здесь размещался отряд «Грозный». Павлов имел задание договориться с комиссаром этого отряда Иваном Ступаковым — нашим активным корреспондентом —- о его выступлении в газете и снабдить партизан литературой.

Первым, кого встретил Павлов в Хохлове, был Михаил Харченко. Он шел посреди улицы, как всегда чуть-чуть вразвалку, и, завидев старого знакомого, окликнул:

— Павлыч! Вертай сюда. Каким ветром занесло?

— Попутным, Миша, юго-восточным. Привет, дорогой! Рад тебя видеть. Ну, как живешь? Супруга где?

— Про супругу не спрашивай. Она теперь, небось, где-нибудь под Валдаем обитает. На самолете вывезли.

— А что? Ранили?

— Не волнуйся. Сына обещала принести. Такого хлопца заказал, будь уверен!

— Эх, зря поспешил с отправкой, — огорченно покачал головой Павлов. — Пусть бы здесь человек на свет появился. По крайней мере запись была бы необыкновенная. Место рождения: лес, тыл врага. Романтика!

— Тебе надо все необыкновенное. А я человек от земли. Был бы сын хорош, а где он родился — не все ли равно? Да, ты командира не видел? — вдруг неожиданно спросил Михаил. — Вот где романтика! Человек восемь месяцев никакой вести от семьи не имел и никому не говорил об этом, а сегодня письмо получил. Обрадовался, как ребенок. Даже слез не стыдился. Сходи поздравь его.

Командир отряда Владимир Бундзен и в самом деле был растроган до глубины души. Скинув с головы танкистский шлем, с которым он расставался только во время обеда и сна, Бундзен возбужденно прохаживался по комнате. Впервые за многие месяцы Павлов не заметил на его лице всегдашнего оттенка грусти.

— Я прошу извинить, —застеснялся Бундзен. — У меня сегодня такой день. Как во сне. Понимаешь, сел отвечать на письмо, а не могу с мыслями собраться. Вспомнил и радости, и горести, и смех, и слезы — все, из чего складывается наша жизнь. Погрустил, конечно. Это ведь тоже полезно. Грусть освежает душу человека. Вспомнил, как я с женой познакомился, как мы ходили зарю встречать, как я в институте учился, стихи писал, рисовал, как первый раз дочурку на руки взял..., хочешь посмотреть мою дочурку?

Бундзен бережно положил на ладонь Павлова маленькую фотографию, с которой весело смотрели серые, с легким бундзеновским прищуром глаза.

Комиссар Иван Ступаков, занятый своим делом, не вмешивался в разговор. Но вот он встал, подошел к Павлову вплотную и, держась за уголки воротника его полушубка, с улыбкой сказал:

— Догадываюсь: Костя поручил тебе поговорить со мной насчет статьи. Передай ему: статья будет. О чем? О первой боевой операции, которую мы проведем. Напишем вместе с командиром. Ладно?

Так и условились.

Вот и Хохлово осталось позади. Дорога привела к самой Шелони, в большое красивое село Железницу. Павлов легко соскочил с саней, забежал в избу, где жила колхозница Наталья, чтобы передать свежие газеты. В комнате никого не оказалось. Только за перегородкой слышался женский ласковый голос, нараспев повторявший забавный стишок:

Валяю, валяю хлебцы,   Приехали немцы  — Фурьк в печку!

Последние слова покрыл взрыв звонкого детского смеха. Павлов постучал. На пороге появилась невысокая женщина средних лет. Темные пышные волосы с первыми искорками седин были распущены и словно платком прикрывали полуобнаженные плечи.

— Ой, заигралась я с сыном и не слышу, — извиняясь, заговорила она, застегивая кофту и забрасывая за спину волосы. — Оленька! Пригляди братика, я сейчас приду.

Павлов отсчитал Наталье десяток партизанских газет, попросил раздать их жителям села и хотел было уже уйти, но хозяйка запротестовала.

— А покушать? Нет, нет, никуда не пущу. Щей налью, молоко поставлю...

Сопротивляться было бесполезно. Павлов хорошо знал удивительное гостеприимство жителей этих мест. Пожалуй, не было случая, чтобы кто-либо из партизан, оказавшись в селе, ушел из него голодным. Не уговорят, так силой за стол посадят, а все равно накормят. Последний кусок хлеба разделят, единственный стакан молока разольют.

— Я ведь не один, Наталья Петровна. Нас целый взвод.

— Всех и зови. Небось, всем хватит.

Конечно, в пути, да еще с мороза поесть горячих щей — кому не приятно. Расселись ребята за столом, зашумели, забрякали ложками. Один, взглянув на висевшую над столом фотографию, где Наталья стояла в окружении ребятишек, спросил:

— Это все ваши?

— Мои. Шесть человек выносила, а теперь только трое остались. Старший у меня погиб. Второй сейчас на фронте, с отцом в один день ушли. Дочь умерла...

Об остальных Наталья могла уже не рассказывать. Они все собрались в этой половине дома и стояли теперь перед столом, как на смотру: подросток Вася с темными, как угли, глазами, Оленька — вылитая мать, с тонкими жгутиками кос на плечах, и трехлетний Саша.

— Васе-то, — опять заговорила Наталья, — пятнадцать лет только. Пожил на свете мало, а горя хватил через край. К стенке ставили его фашисты. Двенадцать человек расстреляли, а он уцелел. Чудом каким-то. Немцы с живота стреляли, не целились, пули-то и прошли выше. Только шапку пробили. А у брата двоюродного на его глазах полчерепа снесли...

Распростившись с хозяйкой и поблагодарив ее за вкусный обед, партизаны покинули гостеприимный дом.

Не успели они выехать из села, как Наталья, накинув на плечи теплый платок, уже бежала к соседке.

— Марья, закрывай скорее дверь! —говорила она, достав из-за пазухи свежие газеты. — Сейчас читать будем.

Железница в те дни условно считалась последним крупным пунктом Партизанского края на западе. За ней начиналась так называемая ничейная зона, где появлялись и партизаны, и немцы. Здесь нужна была большая осторожность.

Круто повернув на юг и взяв направление на Кузнецове, партизаны стали зорче глядеть по сторонам, прислушиваться к каждому звуку. Лошади, постояв в деревне, шли бойко, не требуя понуканий. Ноздри их заиндевели, спины покрылись белой щетинкой, — теперь им хотелось разогреться.

Погода испортилась. Солнце давно скрылось за мутную пелену облаков. Белесыми струйками бежала поземка, занося колею. Из-под саней в лицо хлестала колковатая снежная пыль.

Партизаны подъезжали к Кузнецову. В молодой березовой роще остановились.

— Итак — расстаемся, — вылезая из саней, сказал Павлов. —Условие такое: завтра вечером встречаемся здесь. Если, конечно, все благополучно. Мы с Володей будем вас ждать. Где вы намечаете смахнуть эшелон?

— У Красной Шапинки. Там, кажется, подходы удобные.

— Прекрасные подходы! — подтвердил Володя Узоров. — Я здешний, в трех километрах от Судомы родился, места эти знаю хорошо. Там березовый лес, а у вас маскировочные халаты. Пройдете, как призраки. Товарищ командир, — неожиданно обратился он к Павлову. — Разрешите, я их проведу. Дело будет вернее. Вы тут и без меня...

Павлов на минуту задумался: в самом деле, почему бы не разрешить? По крайней мере, гарантия за успех почти полная. И без колебаний дал согласие.

— Будьте осторожны! —напутствовал он подрывников. — Не горячитесь. Ну, попутного ветра вам! —и обнял каждого партизана.

Володя взял в руки вожжи и хлестнул лошадь. Мелькнув между стройными стволами берез, подвода с подрывниками скрылась из виду. А через полчаса, когда уже совсем стало темно, Павлов подъехал к домику на краю села и три раза, как было условленно, постучал в окно.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

В ГОСТЯХ У СТАРОСТЫ

Илья Петрович искренне обрадовался приезду Павлова. Накинув на плечи старый полушубок, он выбежал во двор, стал торопливо распрягать лошадь, а показавшейся на крыльце супруге Евдокии Егоровне шутливо заметил:

— Поглазеть вышла? Вот уж это бабье любопытство. Шла бы лучше в дом, чайку с огурчиком схлопотала.

Илья Петрович не любил говорить прямо, а все намеками, да с хитрецой. За многие годы совместной жизни Евдокия Егоровна научилась понимать его с полуслова. Вот и сейчас — чаек с огурчиком, о котором он напомнил, оказался самым обыкновенным самогоном.

— Прошу отведать, — усаживаясь за стол, угощал Павлова Илья Петрович. — Партизанский ликер собственной выработки. Первач. В крепости можете не сумлеваться.

В доказательство он наполнил самогоном столовую ложку и поднес к ней горящую спичку. Над ложкой заиграло голубое пламя.

— Горит, сатана, — восторгался Гришин. — Хоть в лампу заливай, еж его задери.

За ужином разговорились. Правда, Павлову, привыкшему к прямой точной речи, не всегда удавалось сразу уловить смысл хитроватых гришинских иносказаний, но чем дальше, тем он лучше понимал старика.

— Как же ты, дядя Илья, в старосты пролез? — поинтересовался Павлов. — Немцы назначили или народ избрал?

— И то и другое было. Я тебе все по порядку расскажу. Дали мне партизаны такое задание: пойди, говорят, в село, где старосты нет, устройся там и стань своим человеком. Одним словом, войди в доверие к мужикам и к немцам. Человек я послухмяный, встал и пошел. Попробую, испыток не убыток. Ну, с жителями проще. Мужики меня враз поняли. Берись, говорят, старостой, поддержим. А тут и с немцами общий язык нашли.

Приехали они собрание проводить. Согнали народ. Женщин в одно место, мужчин в другое. Как при царе Горохе. Стоим поглядываем. Офицер как заорет: «Снять головные уборы!» Ну, сняли. А он опять: «Живете вы тут без хозяина, как стадо баранов. Вам надо работать, землю пахать, хлеб сдавать...» А я возьми, да и сунься с языком: «Мы уж весь сдали, господин офицер! Все заготовки выполнили...»— «Это вы большевикам выполнили! —огрызнулся немец. — А германской армии ни зерна не дали». Вижу, невпопад сказал, осторожней надо, этак в начальство не попадешь.

Стали старосту выбирать, добровольца спрашивают. Не успел я рта раскрыть, как выходит из толпы Федька, плюгавый такой мужичонка, к каждой бутылке пробка. Не человек, а пенек с глазами. «Фамилия как?» — спрашивают. — «Маклером прозывают». — «Фамилия подходящая. Работал где?» — «В сельсовете, счетоводом». — «Отставить. Не годится». Тут-то я и вылез на передовую. «Господин офицер, — говорю, — в нашей деревне триста десятин земли, сорок дворов, восемьдесят пять трудоспособных... Все в вашем распоряжении. Примите, пожалуйста». — «Грамотный?»— «Так точно, — говорю, — закончил церковно-приходскую школу». —«Кем работал?»—«Без определенных занятий. Уволен по случаю саботажа Советской власти...» — «Подходит», — пробурчал немец. А мужики в один голос: «Знаем! Этот не подведет!» Так и выбрали. Перевез сюда свою супругу, дали нам жилье. Мы и въехали. Подобрал себе заместителя. Человек попался хороший, только горячеват. Васька Трехэтажный.

— Почему Трехэтажный?

— По двум причинам. У него имя для этого подходящее: Василий Васильевич Васильев. Окромя того, он матом в три этажа ругается. Не может стерпеть. Придет и доложит: «Это я, Трехэтажный Василий». — «Ладно, только не ругайся», — скажу ему. «Нет, нет, что вы, ей-богу, не буду». И опять выругается. Но мы с ним дружно живем. Приказали нам немцы скотину на откорм поставить. Поставили. Сдали в сельсовет, а им доложили: так и так, мол партизаны угнали.

— А крестьяне знают? Не выдают?

— Конечно, знают. Есть тут две семьи подозрительные— тот же Федька Маклер да Акулина Похлебкина. Федька на Советскую власть зуб имеет, она его краденого добра лишила. А у Похлебкиной язык без костей. И не заметит, как сболтнет. Но мы их тоже к порядку призвали. Пришли как-то партизаны. Я их и научил: идите к Федьке поночуйте, пообедайте. У него корова есть, поросенок зарезан. Пусть покормит. А Федька жмется, не дает, вроде есть нечего. Хочет перед немцами чистым остаться. Ну, а партизан смышленый попался. Берет компас, кладет на стол и говорит: «Видишь этот прибор? Он все покажет, где у тебя еда лежит. Ага, стрелка пошла. Та-а-а-к, в печке суп со свининой. Под полом — сметана в горшках. А ну-ка неси! А то взрыв будет. Прибор не любит вранья». Забегала тетка, жена Федькина, все принесла. Поели партизаны, в дорогу кое-что попросили. У Акульки тоже побыли. А я, не будь лопухом, собраньишко собрал. Партизан речь держать начал. «Спасибо, говорит, дорогие граждане, за хлеб-соль, за гостеприимство русское. Особая наша благодарность Федору Ивановичу и Акулине Петровне. Они и встретили нас хорошо, и проводили, как полагается. Никто столько не дал нам в дорогу подарков, как они. Учитесь у них, как надо помогать партизанам». Попробуй после этого, сходи к немцам...

Беседа продолжалась долго. Павлов и Гришин говорили вполголоса, чтобы не привлечь внимания любопытных. Окна были плотно завешены одеялами. Маленькое желтоватое пламя самодельной коптилки часто дергалось, словно подмигивало, спрашивая: ну как, мол, светло?

У Гришина Павлов уточнил немецкие органы власти, работавшие на оккупированной земле. Это была завершенная военно-административная система управления. В уездах, городах и районах, наряду с комендатурами, появились управы. Кое-где были созданы так называемые Русские управления, куда вербовались уголовники, бывшие кулаки и торговцы, всякого рода морально разложившиеся люди. На них возлагалось руководство народным образованием, здравоохранением и благоустройством. При управлениях немцы создали «группы содействия полиции». Их основная обязанность — бороться с партизанами.

Следующее звено — волость. Она была восстановлена в старых границах. Здесь работало волостное управление, возглавлял его старшина. В деревнях и селах были «избраны» сельские старосты. Кроме того, была создана широкая сеть гарнизонов, карательных отрядов, жандармерии, полиции и тайных агентов гестапо. Вся эта громоздкая разветвленная машина была направлена на то, чтобы подорвать сопротивление русского человека, парализовать его волю и сознание.

— Они не только силой, но и подкупом действуют, — рассказывал Гришин, затягиваясь после ужина «козьей ножкой». — Заигрывают с нашим братом. На нашу отсталость бьют. Только — зря стараются. Душу кашей не приманишь. Да еще каша-то на воде сварена. Кое-где церкви открыли, божий закон в школах ввели. Авось, да и клюнет. Евреев всякими бранными словами поносят, недоверие к ним сеют. А тут за самое больное — за землю схватились. Реформу изобрели. Да еще назвали-то как: «Дар Адольфа Гитлера русскому народу».

— Ну-ну, расскажи-ка о реформе-то, — оживился Павлов.

— А что про нее говорить? Волк линяет, а нрав не меняет. Так и тут. Обман, да и только. Ишь выдумали: не колхоз, а общинное хозяйство. В общине грабить легче. А кто выслужится — получай надел земли. Вот отвезу я тебя завтра в комендатуру, глядишь, гектаров пять заработаю. Вот, почитай.

Гришин подал Павлову объемистую папку. Тут были «Новый закон землепользования» и подробная инструкция к нему. Павлов уткнулся в бумаги.

«Завоеванные восточные области, — прочитал он, — являются германской хозяйственной территорией. Земля, весь живой и мертвый инвентарь... являются собственностью германского государства».

— Вот подлецы, в открытую говорят! — возмутился Павлов.

Колхозы и совхозы упразднялись. На их землях создавались немецкие военные хозяйства и поместья. Часть земли дарилась за особые заслуги старостам, волостным старшинам и другим предателям. На остальной — возрождались сельские общины. Здесь крестьяне могли получать отдельные участки. Но кто?

«На индивидуальное землепользование, — говорилось в инструкции, — будут переводиться лишь те, кто этого заслужит своим поведением и работой, кто во всех отношениях благонадежен... Тот, кто не оправдает доверия немецких властей, кто не будет исполнять их распоряжений или политически неблагонадежен, кто окажется неспособным к ведению единоличного хозяйства, землей наделяться не будет».

— Вот вам и собственная земля! — процедил сквозь зубы помрачневший Павлов. —Сволочи!

Из донесений, которые получал штаб бригады, Павлов уже знал, что на оккупированную территорию понаехали «военные агрономы», «сельскохозяйственные офицеры», «немецкие управляющие». В Дно прибыл Адольф Бек. Он получил земли совхозов «Гари», «Вишенка», «Искра» и «Дновский массив». Почти семь тысяч гектаров! Крестьяне четырнадцати деревень работали на этого новоявленного помещика. А он, на собственном самолете, с воздуха любовался картиной рабского труда.

Солецкий совхоз «Выбити» стал имением германской империи. Земли совхоза «Большевичка» попали в руки фашистского офицера Деккерна. В Луге появился фон Бильдерлинг, в Волосовском районе — барон Кельнер. А тут и русские мироеды, изгнанные народом, выползли, как тараканы, из щели. В Остров возвратился помещик Богданов, в Сошихино — кулак Черепнин...

— Видишь, куда гнут, — нарушил молчание Гришин. — Барщину завели, кулаков вернули. Нам, старостам, приказано розгами пороть крестьян, если провинятся. Прямо как при старом режиме. Торговцы по деревням снуют, в корзинах всякие безделушки разносят. А в городе что? Вон, говорят, в Дно, рядом с рестораном, публичный дом открыли на потеху пьяным офицерам. А тут еще старосты, волостные, полицаи... Да ведь это все быльем поросло!

Павлов смотрел куда-то в сторону и как будто не слышал этого разговора. Он находился в том состоянии, когда хочется помолчать, побыть наедине с собой, со своими думами.

Заметив это, старик сказал:

— Ну, ладно. Давай-ка спать, дружок. Завтра вставать рано. В комендатуру пойдем.

— В какую комендатуру? — удивился Павлов. — Зачем?

— Закон требует. Не могу я, как староста, молчать, когда партизан в деревне ночует. В какое же положение ты меня ставишь? Вот сдам твою личность коменданту, тогда другое дело. С меня, как с гуся вода. Приказ будет не нарушен. Ведь я за него в трех местах расписался. Хочешь поглядеть?

— Ох, и шутник ты, дядя Илья. — Павлов потянулся к полке и достал оттуда напечатанную в типографии грозную директиву.

Это был приказ коменданта. Каждый его пункт требовал уничтожения партизан. Староста под угрозой смерти обязывался немедленно доносить о появлении партизан ближайшей комендатуре. Все, кто поддерживал сношения с партизанами и помогал им, рассматривались как бандиты и подлежали уничтожению.

— Да-а, суровый приказ дали тебе немцы, — оторвавшись от бумаги, сказал Павлов. — По всему видно — боятся они партизан. А ведь когда-то наши действия комариными укусами называли. Хороши укусы, если из-за них приходится ночи не спать.

— Мы их завтра еще раз укусим, — подмигнул Илья Петрович. — Потому и вставать надо рано. Ты хоть и не колдун, а угадчик, знал, когда прийти. Мы завтра подводы для обоза отправлять будем!

— Вот как? Это любопытно! — сразу повеселел Павлов. — Под руководством господина старосты будем грузить продукты ленинградцам? Так, что ли?

Павлов уже лежал в кровати, когда за окном послышались три взрыва — один за другим. Они донеслись откуда- то с запада.

— Наши! —резко поднялся с постели Павлов. — Дорогу рвут...

— Дай бог им удачи! — прошептал Илья Петрович и три раза широко перекрестился.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ТАИНА

Утро началось так, как и предполагал Гришин. Но разве могло быть устойчивым расписание жизни в тылу врага! Редкие сутки проходили здесь без неожиданностей и приключений. Не обошлось без них и на этот раз.

Лишь только рассвело, по селу озабоченно задвигались люди. Женщины несли наполненные сливочным маслом стеклянные банки, круги сала, куриные тушки, мужчины взваливали на плечи тяжелые мешки с мукой.

Илья Петрович суетился больше всех. Бочком, по-петушиному, он перебегал от одной подводы к другой, не столько голосом, сколько жестами отдавая какие-то распоряжения. «Шустрый мужичок, — говорили о нем деревенские бабы. — С фасоном ходит».

Иван Павлов наблюдал эту картину из окна гришинского дома. Не хотелось ему ставить под удар старика. Мало ли какие разговоры потом пойдут! Но не выдержала, не стерпела душа разведчика. Накинув шубенку, маскируясь под деревенского парня, Павлов выскочил на улицу.

Деревня своих людей знает наперечет. Всякий новый человек в ней как белая ворона. Сразу заметят.

— Откуда будешь? — увидев незнакомого, спросили мужики.

— Из-под Дедович. Дальний родственник Ильи Петровича, — нахлобучив шапку, ответил Павлов.

У «дальнего родственника» оказался очень зоркий глаз. Поднявшись на поленицу дров и оглядев подступы к селу, он заметил подозрительное движение со стороны Кипина. Сомневаться не приходилось: двигался какой-то большой обоз.

— Петрович! — волнуясь, закричал Павлов. — Гости едут!

Гришину не надо было разъяснять. Он сразу догадался, о каких гостях идет речь. Быстро подозвав к себе Василия Трехэтажного и шепнув ему что-то на ухо, он схватил за руку партизанского разведчика и бесцеремонно потащил в дом. Павлов упирался.

— Тебе что, жить надоело, еж тебя задери? Изволь подчиняться. Я за тебя перед всей бригадой отвечаю. Понял?

Дома Гришин уложил Павлова в кровать, забросал сверху одеялами, а сам выбежал в сени. Шаря рукой по стене, он нащупал в темноте гроздья калины, сдавил их в кулаке и, вернувшись в комнату, мазнул по лицу партизана ярким кровянистым соком.

— Вот так. Больной. Бредишь. Говорить не можешь.

Тем временем немцы въехали в село. Цепочка солдат, словно пунктирная линия, потянулась по огородам. Несколько подвод выстроились вдоль улицы.

На передних черных санях сидел обер-лейтенант. На его фуражке с высоким околышем красовалась свастика. Рукой в черной перчатке он поглаживал собаку-ищейку. Гришин, нервно покашливая, шагнул навстречу.

— Во? Вэр? — закричал офицер, выходя из саней, судорожно сжимая рукоятку пистолета.

— Где? Кто? — механически перевел переводчик.

— Пока никого, — непонимающе пожал плечами Илья Петрович и покосился в сторону подвод: мужики продолжали спокойно запрягать лошадей, как будто ничего не случилось.

Немцы уже оцепили всю деревню. Посреди улицы, как тощая собака, опирающаяся на длинные передние лапы, стоял пулемет.

— Кто из Ленинграда прилетел к вам? — спросил через переводчика обер-лейтенант.

— Ну кто же тут прилетел? —спокойно, как в дружеской беседе, переспросил Илья Петрович. — Тут ведь ленинградцев много. Я сам тоже в Питере в девятьсот втором году...

— Не во втором, а в сорок втором! — оборвал его переводчик.

— А-а-а, в сорок втором?.. Ну, в сорок втором мне бывать там не пришлось. Тут врать не буду. Раз не бывал, так не бывал. Думал, правда, свободный путь откроют. Не дождался. Да ведь он рядом, Ленинград-то. И не увидишь, как человек оттуда подлетит. Чем черт не шутит! Наши ребята на гору ходили, зарево от огней хотели увидеть. Не пришлось. Сперва мы и нагоревались вволю. Погиб, думали, город. А потом догадались: вот дураки, там же затемненье, маскировка...

— Ты нам зубы не заговаривай! — прикрикнул переводчик. — А отсюда кто в Ленинград уехал?

— Ах, кто уехал? Это другое дело! Тут я скажу. Это на моих глазах было. Шел третьего дня человек один, из-под самого Пскова. Говорил, в Смольный путь держит. Доложить пошел, как мы живем тут, что делаем...

— Перестань врать!

— Зачем врать? Отродясь такого греха не было. Провалиться на месте, правда. Так и сказал: фамилия моя Климов, иду я в Смольный.

— Как же он пройдет, человек-то ваш?

— Хе-е, по своей земле-то? — удивился Гришин. — Господи, да пройдет как миленький!

— Следить за ним! — приказал офицер и быстрой походкой, почти бегом, прошелся по улице. — А это что? Хлеб собираете? Кому?

— Как кому? — Колхозник, к которому был обращен вопрос офицера, казалось, опешил. — Не надо? Ну и слава богу! Ванька, распрягай коней, не поедем. Не надо, говорят!..

— Собрать всех! — крикнул офицер. — Живо!

Когда все взрослые и дети были выгнаны из домов на улицу, обер-лейтенант, глядя на эту толпу испуганных сбившихся в кучу людей и помахивая пистолетом, вновь закричал:

— Куда хлеб везете? Зачем грузите?

Люди молчали.

— Куда, спрашиваю, везете?

— Господин офицер, дозволь еще слово сказать, — вышел на середину улицы Илья Гришин. — Я как староста могу пояснить вам, как и что. Мы вот удивляемся вашему обхожденью. Культурный вы народ, обходительный. И зря нас пугали, говорили — звери придут. Только страх нагоняли...

Мужики молча переглядывались, не понимая, к чему такую околесицу понес старик.

— Мы так решили, — спокойно продолжал Гришин, — вы для нас хорошо делаете, и мы для вас тоже. Вы нам спокойствие, и мы вам мировую... А тут, что ж это такое? С пулеметом, с пушкой на нас... За что? Что мы — убили кого? Или казну ограбили?

— Короче!

— Так вот я и говорю: мы к вам со всей душой, а вы... Принесли нам вчера бумагу — печать за двумя орлами. Разве не от вас? — Илья Петрович пошарил в кармане и вытащил небольшой серый клочок бумаги. — Вот она. Тут прямо сказано: в два дня сдайте хлеб для германской армии. Вот мы и собрались везти. А тут сами же вы и запрещаете... Как же так?

Офицер недоумевающе посмотрел на переводчика — тот поежился, но ничего не ответил. Мужики глухо покашливали.

— Отставить! — прозвучала, наконец, команда. — Запрягать лошадей!

— Поздно теперь, господин офицер! — покачал головой Гришин. — Пока запряжем — и ночь нагрянет. Склад закроют. А то еще вдруг партизаны... Давайте уж лучше завтра.

— Морген! Гут! — буркнул гитлеровец.

Пока офицер допрашивал крестьян, солдаты ходили по дворам, ища, чем бы поживиться. Всякий раз, когда они направлялись к дому Гришина, у старика екало сердце. А вдруг зайдут? Что будет с Павловым?

Разговаривая с офицером, Илья Петрович не переставал следить за своим домом. И, когда увидел, что двое фашистов поднялись к нему на крыльцо, торопливо поспешил на выручку.

— Кто там лежит? — спросил фашистский ефрейтор.

— Брат мой, — бойко ответил Гришин. — Чуму подхватил. Видите, трясется весь.

Павлов действительно дрожал, но только не от лихорадки и не от страха, а от душившей его злобы. Он нервно сжимал под одеялом рукоятку пистолета, с трудом сдерживая себя от того, чтобы не вскочить на ноги.

Немец осторожно подошел к кровати и дулом автомата приподнял одеяло. На него глянуло обезображенное, все в красных пятнах, лицо и острые, казалось, воспаленные глаза. Фашист брезгливо поморщился и отошел в сторону. Павлова даже передернуло.

У Гришина вырвался вздох облегчения. Кажется, беда миновала. Он вновь поспешил к месту сбора. Там все еще продолжался допрос.

Один из солдат привел к офицеру молодую женщину, соседку Гришина. Его смутило большое количество мяса, найденное в этом доме. Солдат доложил офицеру. Мяса было действительно многовато: несколько семей принесли сюда продукты для обоза. Но хозяйка оправдывалась рьяно.

— Много? — вскрикивала она. — Да что вы, господин офицер! Мясоед подошел, будем на мясное теперь нажимать! Шкварки жарить, щи хлебать... Русский человек покушать любит!..

Павлов не вытерпел. Решил посмотреть, что делается на улице. Смыл с лица калиновый сок, надвинул на глаза ушанку, пригнулся, втянул голову в плечи и нырнул в толпу.

Теперь он внимательно разглядывал офицера. Длинное лицо с двумя крупными багровыми складками вдоль щек, маленькие, подстриженные под Гитлера усы и злые надменные глаза. Внешний облик фашиста говорил о его безжалостном характере. Такой живьем зароет человека в землю и не содрогнется.

Рука Павлова невольно потянулась к пистолету. «Убью», — решил он. И, может быть, Павлов отважился бы на это, если бы не понимал, какую страшную трагедию устроит он своим выстрелом: и сам поплатится, и жителей обречет на расправу.

Офицер говорил без переводчика. Правая рука его была сжата в кулак, а левой он поглаживал собаку. Коверкая русский язык, немец похвалялся великими победами на фронтах войны и приказывал населению строго выполнять распоряжения фашистских властей.

— Наступление русская армий сломлено! Весна несет Германия победу! Ви будет ее видеть! — выкрикнул он под конец и развернул большой красочный плакат.

На нем изображалась линия германской обороны. Десятки советских солдат, истекая кровью, повисли на густых рядах колючей проволоки.

Жители не верили бахвальству немецкого офицера. И тут не выдержал вдруг Миша — комсомолец, известный в селе спортсмен. Выйдя из толпы и глядя фашисту прямо в глаза, он выкрикнул:

— Врете вы! Уши вянут слушать! Вы уже три раза праздновали и пили водку за взятие Ленинграда. А взяли? Черта с два! И теперь говорите, что армия сильная? Где ж она, ваша сила?..

Лицо гитлеровца перекосилось. Схватив резиновую плеть, он наотмашь ударил комсомольца по лицу. Миша пошатнулся, прикрыл обеими руками рассеченную щеку. Женщины заохали, запричитали.

Выручил опять Гришин.

— Господин офицер, не трогайте его! — проговорил он назидательно и твердо, загораживая собой комсомольца. — Больного человека бить не полагается. Раз вы люди культурные — сами понимать должны. А что он языком болтает, так это всем известно. Разве кто его слушает? Народ мы темный, да и то малость понимаем, как она, война-то, пойдет. Теперь каждому известно, кто победит — Россия или Германия. Германия, она, конечно, страна сильная, что и говорить. В ней и оружия, и людей, и хлеба много. Вот хоть бы про хлеб. Русские, они брали малые налоги, а вы опять стали брать большие. Видно, и запасы больше. Оно нелегко нам такие налоги платить, а только надо и в ваше положение войти. Надо и то не забывать, что вам трудно. Народ у нас вон какой теперь несознательный, все щипнуть норовит. Ему приказывают одно, а он делает другое. Кто в лес подался, а кто и в деревне живет, так все равно партизанам помогает. В любом селе за вашу жизнь с ручательством браться нельзя. Может и найтись сорви-голова. Всяких людей на миру хватает. Бог лесу не сравнял, а не то что людей. Хлопнет — и ваших нет. Что ты с ним сделаешь? Я про свою деревню этого не скажу. У нас полный порядок. А в других — вам трудно. Как же, еж его задери! Возьмем, к примеру, партизан. Их жуть сколько в лесах. Видимо-невидимо. А ведь это все на вас валится...

В толпе стояла напряженная тишина. Обер-лейтенант был явно озадачен спокойной и, казалось, дружественной речью старосты. Илья Петрович искоса поглядывал на фашиста, следя за выражением его лица. Если офицер довольно улыбался, Гришин смелее выбирал выражения в своей речи. Хитрый и острый на язык, он так искусно и тонко издевался над гитлеровским офицером, что колхозники, поборов страх, с восторгом любовались им: «Клад, а не староста. Разыгрывает немца, как по нотам. Вокруг носа обведет — и ничего не поймешь». А Гришин продолжал:

— Вот мужики под Порховом целый поезд опять под откос махнули. Простые мужики, а умудрились, еж их задери. Вот ведь народ пошел! И техника нипочем. Тоже хитрость надо иметь! Хватились ловить, а их уже и Митькой звали. И слыхом не слыхать. Где ж тут немцев зло не возьмет? Тут и у святого терпенье лопнет.

Офицер поморщился, и Гришин поспешил успокоить его;

— У нас, конечно, народ тихий, не то, что в Порхове или там в Партизанском крае. Там, говорят, и в уборную немцу сходить нельзя, все равно за кустом схватят. А наша деревня смирная, вы уж не гневайтесь. Тут у партизан одномышленников нет. Да и мужиков-то у нас кот наплакал. А что этот парень, так вы его не троньте. Больной он. И насчет войны мы понимаем, кто победит...

— Хфайтит, — сказал офицер, щеголяя «знанием» русского языка, и поднял руку ладонью кверху. —Мир вам!

Люди молча смотрели ему вслед. А через несколько минут немецкие повозки уже скрылись за поворотом дороги.

— Слава богу, пронесло! — раздался в толпе чей-то голос. — Поцеловали пробой — и опять домой.

Мужики зашумели. Грозя кулаками в сторону карателей, они наперебой выкрикивали:

— Мы еще вам покажем — «мир». Увидите нашу смирную деревню!

— Жаль, партизаны оказались далеко. Да и послать никого нельзя было. Всю деревню оцепили, дьяволы!

— Ничего, еще сойдемся на узенькой дорожке!..

— Как же с подводами, Илья Петрович? —спросил Т рехэтажный.

— В ночь отправим.

Так и сделали: к утру подводы с продуктами для ленинградцев были разгружены в лесу, в партизанском лагере.

— Ну, Илья Петрович, — хлопая Гришина по плечу, говорил по дороге Павлов. — Выдержал экзамен!

А про себя думал: «Если и есть хитрость на земле, так это Гришин. По балагурству — вроде Толчишкин в старости. А по смекалке и находчивости равного еще не встречал».

— Так вот и живу, — польщенный похвалой, отозвался Илья Петрович. — Двумя вожжами управляю. То одну подтяну, то другую. И смех и грех.

Об одном сожалел Павлов: ушел невредимым карательный отряд. А ведь какая тут была хорошая позиция для боя! Теперь попробуй найди его. Сколько бед он может еще натворить...

День клонился к вечеру. Поджидая подрывников, Павлов расспрашивал Гришина о карателях. Старик подтвердил их подозрительную активность и объяснил это общей подготовкой немцев к наступлению на Партизанский край.

Во время беседы в избу вошел Василий Трехэтажный. Он привел закутанную в платок незнакомую девушку.

— Ищет сама не знает чего, — пояснил он. — То ли заблудилась, то ли по заданью идет.

Павлов внимательно оглядел незнакомку. Полное лицо, веселые голубые глаза. Из-под платка выбивались светлые волосы. «Чем-то на Алешу Веселова похожа», — подумал Павлов.

— Ты куда путь держишь? — спросил Гришин.

— К вам, — робко ответила девушка. — Вы... староста?

— Угадала. Чем могу служить?

— Мне б... понимаете... к партизанам надо...

У Гришина от удивления даже приоткрылся рот.

— Это что ж, заданье такое?

— Заданье... — неуверенно подтвердила незнакомка и тут же поправилась: — Нет, по собственной воле.

— Ничего не понимаю, — пожал плечами Гришин.

— Да, да, по собственной воле, — уже смелее заговорила она. — Я знаю, вы с партизанами связаны. Вы мне поможете...

— Откуда идешь? — вмешался в разговор Павлов.

— Пушкинские горы, слыхали? Так это недалеко... Село Воронцово.

Лицо Павлова словно осветилось. Пушкинские горы! Не мог он равнодушно слышать это название. Полюбились ему прекрасные пушкинские места еще с самой ранней юности.

— Как же ты надумала? — уже теплее спросил он. — Какую даль пришла.

— У меня брат здесь. Я к нему хотела.

— Кто?

— Алеша Веселов.

Теперь уже Павлов не мог скрыть своего удивления. Бывают же совпадения в жизни!

Отложив дальнейшие расспросы до прихода подрывников, Павлов устроился у раскаленной докрасна чугунки. Вдруг Гришин, выглянув в окно, сообщил:

— Идут, соколики! Все четверо.

Павлов стремглав вылетел на улицу. Действительно, Володя Узоров, как конвоир, вел по дороге к селу троих подрывников.

— Привет, дорогие! —подскочил к ним Павлов. — Ну, как дела? Рассказывайте.

— Еще один пошел в архив, — рассмеялся Володя. — Большой, черт, попался. Вагонов тридцать, пожалуй. Мы в трех местах тол заложили. Долго ждали. Перемерзли. Все боялись: или поезд не пойдет, или патруль следы обнаружит. Несколько раз на рельсы ухом ложились. Потом слышим — гудит. Как ахнули сразу три взрыва, так и полетел вверх тормашками.

— Пострелять не пришлось?

— Как же, долго стреляли. Часа три никого не подпускали к поезду.

— Молодцы! Обязательно расскажу комбригу. А я для вас тоже сюрприз приготовил. Там девушка одна пришла, из-под самого Воронцова. Алеша, поговори-ка с ней.

— Из Воронцова?

Веселов бегом пустился к дому Гришина. Взбежал по ступенькам, перешагнул через порог и нетерпеливо направился к скамейке, где сидела, отвернувшись к окну, девушка.

— Постой, постой...

Веселов взял девушку за плечо. Она обернулась.

— Мария!

— Алеша!

Девушка кинулась к Алеше на грудь, обхватила руками, его шею и громко разрыдалась.

— Ну, подожди, ну не плачь... Ну, что ты, ей-богу, как маленькая. Садись. Как ты сюда попала? Где отец, мать? Ну говори же, перестань плакать.

Мария сбивчиво, сквозь слезы, начала рассказывать о том, как она сбежала из деревни, как ей указали дорогу в Партизанский край...

— А родители? Живы?

— Были живы, а теперь не знаю.

— Ну и хорошо.

— Нехорошо, Алеша! Расстреляют их. Честное слово, расстреляют. Немцы все знают...

— Откуда? Ты ж не объявила им, куда пошла?

— Ах, не спрашивай, не спрашивай ты меня. Не мучай. И так все сердце выболело. Только убьют их, убьют, Алеша... — слезы душили ее.

— Вот что с человеком сделали! — сокрушенно сказал Алеша. — Как душевнобольная стала.

— А ты не расстраивай девушку. Поговорил — и хватит, —посоветовал Павлов. — Еще наговоритесь.

— Скажи, а Зина где, сестра?

— Угнали, всех девчат угнали в Германию.

— Вот как, — с трудом выговорил помрачневший парень,

— У нас на каждом заборе объявление висит, — успокаиваясь, рассказывала девушка. — Я даже показать могу. Когда уходила, со своего дома сорвала.

Мария расстегнула пальто, достала в несколько раз свернутый лист бумаги и подала Алеше.

— Читай вслух, — попросил Павлов.

Алеша разгладил лист, увидел траурную рамку, которой был обрамлен текст, и прочитал:

«ОБЪЯВЛЕНИЕ

Для Германии требуются еще женщины и девушки в возрасте 15—35 лет для помощи в домашнем хозяйстве.

О дальнейших условиях можно узнать в бюро труда в гор. Острове, в филиалах: «Воронцово», «Славковичи», «Пушкинские горы» и «Новоржев».

Добровольные заявления принимает староста деревни, который через старшину волости и уездного начальника передает их в бюро труда г. Острова и в вышеуказанные филиалы.

Комендант с/х части г. Острова майор Фельдман».

— А кто пойдет добровольно на каторгу? — снова заговорила Мария. — Вот они и зверствуют. Соберут молодых девчат — и в вагон. Как скот угоняют.

Село погружалось в вечерний мрак. Тепло простившись с Гришиным, партизаны расселись на двух подводах и двинулись в обратный путь. В небе загорались первые звезды. Слегка морозило.

— А красивые там у вас места, Алеша! — нарушил тишину Павлов, стараясь отвлечь Веселова от мрачных мыслей. — Очень красивые. Ведь оттуда до Михайловского и Тригорского рукой подать.

— Бывал когда-нибудь, Павлыч? — стряхнул с себя задумчивость Алеша.

— Как же! На всю жизнь память. Мария! — Павлов повернулся к девушке. — А там в ваших местах разве нет партизан?

— Близко нет. Были, да ушли. Но там есть подпольщики. Прошел слух, что в Новоржеве какая-то группа образовалась. А что в Острове, так я точно знаю. Я даже одну фамилию слышала. Клава Назарова, комсомолка. Мне подруга под строгим секретом про это говорила.

— Надо будет обязательно связаться с ними...

— Ребята! Хотите я вам легенду расскажу? — оживляясь, спросил Алеша Веселов. — От отца запомнил. Про две речушки. Там они от нас недалеко. Будете слушать? Скорее время пройдет.

— Давай, давай! — поддержал Павлов, любивший народные сказания.

— Было это давным-давно, — по-книжному начал излагать заученный текст Алеша. — За Островом, на зеленом лугу, жили две речки, две сестры. Весь день они весело резвились, сверкали на солнце голубыми брызгами. Опустилась ночь, накрыла своим звездным покрывалом землю. Замерло все вокруг. Отошли на покой и речки-красавицы. Договорились они ранним утром, до восхода солнышка, отправиться к своей родной матери — реке Великой. И как только занялась заря, взялись они за руки и тронулись в .дальний путь. А позади, по их следам, бежала чистая ключевая вода. Долго-долго шли две сестрицы. Устали сильно. А тут и вечер брови нахмурил. И запала младшей сестре злоба лютая, зависть коварная. Задумала она обмануть старшую, раньше нее к матери прийти. Давай, говорит, отдохнем, сестрица, а завтра чуть свет опять в путь отправимся. Сестра согласилась. Улеглась она на лужок и после утомительной дороги крепко уснула. А младшая не спала, тайком следила за сестрой. И как только увидела, что та уснула, вскочила на ноги и понеслась что есть мочи.

— Вот изменница! — не стерпел Доценко. — Таких и среди людей можно встретить.

— Взошло солнце, заиграли его лучи, разбудили старшую. Огляделась она и увидела длинную ленту серебристой воды. Поняла: изменила сестра. Догнала она ее, заставила свернуть с коварного пути и течь вместе. Правдивая и честная старшая сестра чистыми донесла свои воды до любимой матери. Река Великая по заслугам оценила поведение своих дочерей. Старшей дочери она дала красивое и славное имя Утроя, что значит — утренняя заря. А младшую за ее измену назвала Лжой.

— Так ей и надо! — опять прервал рассказчика Доценко.

— Даже рыбаки не доверяли лживой и изменчивой речке свои ладьи. Они покидали ее русло и направлялись в спокойные чистые воды Утрой.

В темноте Алеша не видел, как вновь заволновалась Мария. Тело ее вздрагивало. Она с трудом сдерживала слезы.

— Алеша, не терзай ты меня, — проговорила девушка. — Не мучай. Зачем ты это рассказываешь? Душу всю вымотал.

— Позволь, ты определенно больна, — удивился Алеша. — При чем же здесь ты? Я рассказал легенду, а ты — в слезы.

— Дальше-то что? —требовали партизаны. — Или на этом конец?

— Нет. Прошли многие столетия, и Лжа искупила свою вину. Заманила она в пучину злых врагов, которые на Псков шли, и затопила их. Узнали об этом ее подвиге мать и сестра, простили ей коварство и измену. С тех пор опять подружились сестры на веки вечные. Так и до сего дня текут они рядом. Не доходя до матери, Лжа впадает в Утрою. Отсюда, обнявшись, две речки-сестрицы вливаются в воды Великой.

— Красивая легенда, — одобрительно отозвался Павлов и тут же привстал на санях. — А вот там, кажется, что-то начинается совсем некрасивое. Ну-ка, гляньте!

Впереди, на фоне темного неба появилось продолговатое красное пятно. Вздрагивая, оно быстро расползалось, образуя багровое зарево.

— Что бы это могло быть? — встревожились партизаны и начали нахлестывать лошадей. — Где пожар? В Хохлове? Но там стоит Бундзен. А может, в Железнице? Скорей туда.

Да, это было в Железнице. Так совпало: здесь тоже крестьяне собирали продукты Ленинграду и подписывали письмо в Москву. Только руководил этой работой не староста, как в Кузнецове, а председатель колхоза. Случилось, что и путь карателей лег через это село.

Злые, раздосадованные бесплодными поисками, немцы ворвались в самый неподходящий момент. У околицы села уже стояли четыре подводы с хлебом и мясом, готовые к отправке. Крестьяне заканчивали грузить пятую. Увидев фашистов, председатель колхоза решил угнать подводы в лес. Медлить было нельзя.

— Запрягать! — закричал он, поглубже засовывая под тулуп тетрадь с заветным письмом, и сам побежал к передним саням.

Каратели уже въехали в деревню. Встретив на пути седобородого старика, обер-лейтенант набросился на него, потрясая пистолетом:

— Собирали у вас продукты?.. Вывозили из деревни?

— Ничего не слышал, не знаю, — испуганно отвечал крестьянин.

А в это время с другого конца деревни неслись по снежному полю пять лошадей, увозя за собой подводы с продуктами. Крупнокалиберный пулемет запоздало тявкнул им вдогонку и замолк. Подводы скрылись в лесу.

Так и не удалось ничего узнать фашистам. Для них и народ был нем и лес оставался безмолвным.

Разгневанный офицер резким движением вытолкнул из саней собаку и выскочил сам. Надо же было на ком-то сорвать зло! И он обрушил свой гнев на головы стариков и женщин. Может быть, тяжкая кара и миновала бы Наталью Петровну, если бы не бойкое место, на котором она жила. Дом ее стоял у самой дороги, в центре села. Кому надо и не надо может зайти. Забежал в него и немецкий обер-лейтенант. Ударившись головой о притолоку, он громко выругался и заорал:

— Кто хозяин? Выходь!

Наталья Петровна вышла из-за перегородки с сыном на руках. Сбоку, держась за подол юбки, испуганно семенила Оленька. Девочка, так боявшаяся прихода немцев, теперь стояла ни жива ни мертва. Она впервые видела настоящих фашистов.

— Кто ехал сани? Отвечать! — кричал офицер. — Партизаны?

— Я не видела. Наверно... партизаны, — тихо ответила Наталья.

Такой ответ не доставил немцу удовольствия. Встреча с партизанами, да еще в их родной стихии — в лесу, вряд ли могла обещать что-либо приятное. Наоборот, надо было скорее уводить отряд подальше от этих глухих, мало знакомых мест.

— Партизаны? — повторил обер-лейтенант. — Ты знаешь партизан? Яволь?

Возможно, и теперь дело обошлось бы без крови. Но взгляд офицера упал на иконостас, из-за которого торчал бумажный сверток. Немец выдернул его, развернул и, увидев партизанскую газету, затопал ногами.

— Пропаганда! Большевик! —кричал он, разрывая газетный лист на мелкие кусочки. — Лебен нихт! Штербен! Глейх!

Наталья не знала немецкого языка, но она по тону поняла, какие это страшные слова. Она заметалась из угла в угол. Потом бросилась на колени и, прижимая к груди плачущего сына, с мольбой подняла на фашиста залитые слезами глаза.

— Умоляю вас... во имя всего святого... Оставьте!..

Обер-лейтенант ткнул носком сапога Наталью в живот и приказал вывести из избы. Солдаты, как коршуны, налетели на беззащитную женщину. Они выхватили из ее рук ребенка и бросили его на кровать. На полу, обхватив ручонками ноги матери, голосила Оля. Гитлеровец с трудом оторвал ее и оттолкнул в сторону.

— Мама! Мамочка! — кричала Оля. — И я с тобой... Не бросай, ма-ма!

Но Наталью уже вели по глубокому снегу на другую сторону парка, где лежала во льдах Шелонь. Она знала, зачем ее вели. В ушах все еще звенел леденящий душу плач Оленьки, а за спиной галдели чужие, грубые голоса.

На снегу чернело несколько трупов. Фашисты поставили Наталью к большой сосне и повернули лицом к селу. Она увидела свой дом, охваченный пламенем. Успела подумать: «Неужели детей сожгут?»

Теперь Наталья ни о чем не просила. Поняла: бесполезно. Но когда фашист, плохо прицелившись, пустил пулю в правое бедро, она споткнулась, встала на колени, подняв руки, закричала изо всех сил:

— Не стреляйте! Не губите!.. Ради детей, ради крошек прошу... Хоть теперь оставьте!.. Может, выживу!

Немец прицелился еще раз — и Наталья со стоном опрокинулась на спину. Переводчик воткнул в сугроб лист фанеры, на котором мазутом было выведено: «Расстреляны за помощь партизанам».

...Когда разведчики и подрывники на взмыленных, храпящих от усталости лошадях подъехали к Железнице, дом Натальи уже догорал. Каратели трусливо покинули село, взяв направление на юг, видимо, к месту стоянки, к деревне Гнилицы.

— Проклятие! — вырвалось у Павлова. — Опоздали!

Возмущение партизан усилилось еще больше, когда они узнали, что среди расстрелянных была Наталья, та самая Наталья, которая всего лишь вчера радушно распахнула им двери; что маленькая смышленая девочка Оля, ровнявшая по ночам свою головку с головкой матери, готовясь умереть только вместе, осталась теперь сиротой.

— И все этот мерзавец с усиками под Гитлера, —скрипнул зубами Павлов.

Партизаны разыскали детей Натальи — их приютили соседи. Вася прибежал из другого села, чуть не захватил немцев в доме, пытался гнаться за ними, но его удержали. Теперь он стоял, опустив голову, уже не плакал, а только изредка глубоко всхлипывал, содрогаясь всем телом. Малыши сиротливо жались друг к дружке. Они все еще не понимали, что произошло. Больно было смотреть на них. И вдруг Оля, увидев партизан, протянула к ним свои худенькие смуглые ручонки и жалобно попросила:

— Дяденьки! Верните маму! Отнимите от немцев! — и залилась слезами.

Партизаны много видели народного горя. В первые дни войны мы часто просыпались по ночам с мокрой подушкой под головой. Выдержка пришла к нам не сразу. Потребовались месяцы войны для того, чтобы возмужали, обветрились, посуровели наши сердца, чтобы мы научились мужественно, с сухими глазами переносить человеческие страдания. Но видеть осиротевших детей, которые просят вернуть домой расстрелянную мать, и не почувствовать спазм в горле — на любом году войны мог только человек без сердца.

У Павлова все клокотало внутри. Ненависть, жалость, досада, боль — все чувства, перемешавшись, кипели в нем.

Партизаны направились к месту расстрела, чтобы склонить головы над прахом павших людей. В разрывах облаков плавала луна. Ее мертвенно-бледный свет мягко струился на снежные улицы, отбрасывая черные тени деревьев. Жутким было это траурное шествие.

Но что это? На мраморном фоне снега, среди темных пятен трупов, как изваяние, стоял человек. Вот он вскинул руки, и тревожную тишину ночи разорвал душераздирающий женский вопль:

— Уйдите! Уйдите, проклятые!

Кричала Наталья. Вася бросился со всех ног к матери, но она его не видела, не признавала.

— Оставьте! Не убивайте хоть мертвых!

— Наталья Петровна! —дрогнувшим голосом крикнул Павлов. — Мы — свои, партизаны!

От волнения и потери крови Наталья обессилела и упала в снег. У нее было перебито бедро и навылет прострелена грудь. Партизаны бережно подняли ее и отнесли к саням.

— Надо немедля везти к доктору, — сказал Павлов. — Только как быть с детьми?

— Со мной, всех со мной... — услышав разговор, простонала Наталья.

— Хорошо! Едем все.

Из деревни взяли еще одну лошадь, запрягли в розвальни и, уложив на толстый слой сена Наталью, прикрыли ее одеялом. Ребят закутали в тулуп. Ехали шагом. В дороге молчали, словно застыли.

Всех одолевало тяжелое, мрачное настроение. Раненая тихо стонала.

Павлов наклонился к детям, взял на руки младшего, Сашу, запахнул его в свой полушубок. Ему было приятно ощущать на своей груди малыша, который теплым дыханием щекотал его шею.

«Трудное детство выпало на твою долю, малыш, — покачал головой Павлов. — Такие, как ты, с пеленок возненавидят войну».

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ВЕЧЕР В ПОЛКУ

В тот вечер, когда подрывники и разведчики возвращались с задания, в Остром Камне проходило совещание командного состава третьего полка. Проводили его Асмолов, Васильев и Орлов. В просторной избе колхозника Романа Русакова разместились командиры и комиссары партизанских подразделений.

Присутствовать на этом совещании довелось и мне. В полк я приехал по делам редакции. В эти дни был особенно большой приток населения в партизаны. Шли молодые и старые, мужчины и женщины. Только за одну неделю более трехсот человек приняли партизанскую присягу. Надо было отразить это в печати.

Совещание подходило к концу. Командиры подвели итоги дедовичской и тюриковской операций, обсудили обстановку, сложившуюся в борьбе с карателями, посоветовались о том, когда и по какому маршруту лучше всего направить обоз в Ленинград и кто разведает путь к линии фронта.

Все уже собрались расходиться, когда в комнату вошел Иван Павлов. Откозырял, поздоровался и по-военному доложил:

— Товарищ комбриг! Задание выполнено. На обратном пути задержался в Железнице.

— Ну-ну, что там? —насторожился Васильев. — Рассказывай.

Командиры снова расселись по своим местам, чтобы послушать разведчика. Кратко излагая случившееся, Павлов избегал называть имя пострадавшей женщины. Ему не хотелось расстраивать комбрига, который хорошо знал Наталью и ее детей. Но Васильев догадался сам.

— Подожди, это не та, что у поворота живет?

— Та самая, товарищ комбриг.

— У, варвары! — Васильев стукнул кулаком по столу и встал. — Где она ?

— У Миронова. Ей уже оказали первую помощь.

— А дети?

— Спать уложили. Из сил выбились, бедные. Сколько они пережили за этот вечер!

— Завтра же в госпиталь! — распорядился комбриг. — И детей тоже. Там есть кому за ними поухаживать. А это кто? — спросил он, увидев за спиной Павлова незнакомую девушку.

— Это сестра Алеши Веселова. С нами приехала. Куда ее пристроим?

— А вы убедились, что она сестра?

— Как же! Они с Алешей на одних санях ехали.

— Ну, хорошо. Направьте в госпиталь. Будет работать санитаркой. Согласна? —спросил он у Марии и, получив утвердительный ответ, продолжал: —А эту кровавую свору разбить надо. Много их там?

— Больше двухсот человек, товарищ комбриг, — ответил Павлов. — Прибыли из Чихачева и Плотовца в порядке пополнения. Подались в расположение второго полка.

— Ясно! Скородумову одному не справиться. Рачков! Бери эту банду на себя.

— Есть, взять на себя! — отчеканил Рачков, мгновенно оживляясь. — Кому дадим задание? — обратился он к начальнику штаба Ефремову.

— Надо подумать, — неторопливо ответил тот. — Волостнова не пошлешь: он находится слишком далеко. Артемьев занят — выполняет приказ командования бригады, ловит карателей в Яссках. Может быть, дадим это задание...

— Позвольте мне!

Все посмотрели в дальний угол, откуда раздался голос.

— Бундзен! — разглядел в темноте комбриг. — Почему тебе?

— Мне легче добираться. А кроме того, я свободен. С карателями у Коноплюхи мы счеты уже свели.

— И еще одна причина, Николай Григорьевич, — с улыбкой заметил комиссар Ступаков. — Он у нас именинник. Потому и в ударе.

— А что такое?

— Семью нашел. Переписку налаживает.

— Верно, — сдавливая в руках шлем, сразу застеснялся Бундзен. — Письмо получил. Живы. И про меня узнали. Вроде, сил больше стало.

— Ну что ж, тогда бери на себя! Только не лезь в пекло. Помни, где должен быть командир в бою.

— Есть! Буду помнить. А от карателей — мокрое место оставлю! — С несвойственной резкостью произнес Бундзен и, подойдя к Рачкову, зашептал: — Николай Александрович! Положите у себя. Тут письмо жены и мое... Не успел отослать. Может, отправите? Ну, прощайте! — Еще раз обернулся, резким кивком головы позвал с собой Ступакова и почти бегом выскочил из комнаты.

В избе осталось несколько человек. Последний день февраля, полный событий подходил к концу. Можно бы и на покой. Но партизаны уже давно забыли о нормальном отдыхе. Часто именно ночь оказывалась самой беспокойной. За окном вдруг раздались какие-то тревожные выкрики, а вбежавший патруль сообщил:

— Разведку привезли!

— Почему привезли? Что она, сама не могла приехать?

— Не могла, товарищ комбриг. Все ранены. Только один невредим.

Васильев сразу помрачнел и вскинул удивленные глаза на Павлова.

— В чем дело? Ты же говорил, что каратели уехали...

— Это не каратели, товарищ комбриг, — пояснил патруль. — Разведчиков наши постреляли. По ошибке.

— Этого еще не хватало! — возмутился Васильев, порывисто встал и зашагал по комнате. — От врага потери несем, за каждого человека болеем, а тут свои... Никогда не ожидал, что у тебя в полку может произойти такая дикость, — бросил он в сторону Рачкова. Тот нервно барабанил пальцами по крышке стола и кусал губы. — Военный человек... Что ж ты порядка не наведешь? Это все твоя нелюбовь к штабной работе, твое своеволие дает себя знать. С командира пример снимают.

— Как в пословице: каков поп, таков и приход, — вставил Орлов.

Рачков молчал. Упреки комбрига и комиссара больно ударяли по его самолюбию, но он терпеливо переносил их.

Выяснилось, что разведка стала жертвой несогласованных действий двух отрядов. Один отряд, увидев пожар в Железнице, послал разведку, а другой, чтобы предотвратить возможное нападение карателей, выставил засаду. Договоренности между ними не было. Главная вина ложилась, конечно, на устроителей засады. Командир отряда Милованов, посылая людей в засаду, не потрудился даже сообщить им полковой пароль. Заботясь не столько об охране отряда, сколько о собственной безопасности, он приказал в случае появления неизвестных лиц не церемониться с ними. Милованов заверил, что никто, кроме карателей, ночью здесь не пойдет. Возглавлявший засаду командир роты Малахов поверил в это заявление и действовал напропалую, нарушая дисциплину.

Теперь Малахов стоял, виновато опустив голову, покорно ожидая заслуженного наказания. Васильев хорошо знал этого честного, исполнительного бойца, выходца из трудовой рабочей семьи, оставившего в Ленинграде жену и двоих детей, и ему было жаль этого человека.

— Как ты мог допустить? — сверкая глазами из-под нахмуренных бровей, допрашивал комбриг. — Или действовал по правилу: бей своих — чужие бояться будут?

— Я действовал по приказу, — тихо отвечал Малахов, не поднимая глаз, стыдясь смотреть на комбрига. — Когда мы заметили группу неизвестных, бросили ракету, осветили их. Видим, идут в немецких шинелях...

— Ну и что ж такого? — прервал Малахова комбриг. — У нас десятки партизан в трофейных шинелях ходят. Разве вы этого не знали?

— Знали, а тут забыли. Открыли огонь без всякого предупреждения. Люди заметались, закричали... Но разве от нашего огня уйдешь? Только один в рытвине схоронился...

— А кричали как? По-русски?

— Сперва не расслышали, а потом поняли — по-русски... Виноват, товарищ комбриг. Совершил преступление. Судите по всем правилам закона.

— Я думаю, вопрос ясен, Николай Григорьевич, — спокойно, словно речь шла о чем-то незначительном, несущественном, заговорил Милованов. — Люди погибли по вине командира роты, он сам в этом признался, пусть он и отвечает. Я предлагаю...

Такое равнодушие вывело из себя Васильева.

— Как ты смеешь...

Но его перебил Рачков. Подскочив к Милованову и сжимая кулаки, он закричал:

— А ты для чего приставлен? Командирскую папаху на пустой голове носить? Мальчишка!

— Вы меня оскорбляете, командир! — вскипел теперь и Милованов. — Будьте осторожны в выражениях! Я офицер и требую к себе уважения!

— Ты требуешь? — дрожа от ярости, наступал Рачков, еле сдерживая себя, чтобы не ударить Милованова; рука его невольно тянулась к кобуре. — Людей погубил, стоит, как пень, да еще требует! Тебя к стенке надо! Кому ты нужен такой!

— Не нужен? Я могу освободить вас от себя. Хотите?

— И освобождай! Не заплачем.

— Ах, так! —Милованов сорвал с головы папаху и бросил ее на пол; на лице его выступили белые пятна. — Вам жизнь моя нужна? Берите! Я застрелюсь! На ваших глазах. Слышите?

— На, стреляйся! — Рачков выбросил на стол браунинг.

Милованов судорожно протянул руку к пистолету и тут же отдернул ее, словно обжегшись о горячую плиту. Потом схватил с пола папаху, метнул глазами на комбрига и выскочил за дверь.

— Зачем рисковал? — сделал замечание Васильев.

— Никакого риска, Николай Григорьевич. Кто бравирует самоубийством, тот никогда этого не сделает. Самоубийство — это храбрость труса. А он и на такую храбрость не способен. Артист!

— Ну, а если бы сгоряча пальнул...

— У меня в пистолете патронов нет, — признался Рачков. — Я не всегда с заряженным хожу. Мало ли с кем поскандалишь. Сам себе не доверяю.

Павлов, молча наблюдавший всю эту сцену, перебирал в памяти свои встречи с Миловановым. Не нравился ему этот командир. Эгоист. Человек позы. Груб с партизанами. Чем-то вечно недоволен. И самое ужасное — кроме себя, никого не любит.

Увидев холеную руку Милованова, протянутую к пистолету, Павлов вспомнил один случай. Было это в начале войны. Отряд собирался в дорогу. Прямо на улице партизаны укладывали сухари, печенье и пряники. Каждому досталось с избытком. Вещевые мешки были наполнены по самые завязки. Мимо проходил оборванный голодный мальчик. Он остановился около Милованова и попросил милостыню. Тот взял в горсть три штуки печенья, посмотрел на них, подумал, одну положил обратно, а две подал мальчику. С тех пор Павлов не мог забыть эти интеллигентные руки, державшие кончиками пальцев три злополучных кружка печенья.

— Ну, как решать будем? — ни к кому не обращаясь, спросил Васильев.

— Я предлагаю командира роты расстрелять, а Милованова разжаловать, — твердо сказал Орлов. — За такие проделки нельзя миловать. Пусть другим будет наука. Вот проект, командир. Подпиши.

— Целиком согласен! — поддержал Рачков.

Васильев медленно, словно нехотя, потянулся к бумаге. Вот он уже занес руку с красным карандашом, чтобы написать страшное слово «расстрел», уже коснулся острием бумаги, но вдруг не выдержал, стукнул кулаком по столу и набросился на возвратившегося в избу Милованова:

— Командир тоже... Стоит, как истукан! Людей своих не жалеет...

— Товарищ комбриг! — вышел на середину избы комиссар отряда Бородин. — Прошу на расстреливать Малахова. Беру на поруки. Клянусь за него. Если провинится в чем, расстреляйте меня и его.

Комбриг словно этого и ждал. Уже спокойнее, он взял в руки карандаш и осторожно посмотрел в сторону Орлова. Подумал: «Наверно, осуждать будет». Но Орлов молчал. Васильев размашистым почерком вывел: «С должности снять. Арестовать на пятнадцать суток. Взят на поруки Бородиным».

— А Милованов пусть пока принимает роту. Посмотрим, что у него тут выйдет. Согласен, Рачков?

— Согласен. Он, пожалуй, и роты-то не заслуживает.

— Дорогой Николай Григорьевич, — сказал молчавший до сих пор Асмолов. — Сколько раз я вам напоминал. Подтяните дисциплину среди командиров. Не забывайте, что беспечность — родня преступлению. Нельзя ее терпеть в тылу врага. Заставьте командиров с людьми больше работать. Нечего либеральничать. Ведь это не первый случай. То две разведки целую ночь по пятам выслеживали одна другую. То отряд, ничего не зная о планах соседа, спугнул немцев и сорвал предстоящую операцию. То подрывники попали на свое минное поле. Осталось только засады друг против друга выставлять. Надо положить конец всему этому. Отработайте взаимодействие отрядов, наладьте связь между ними, уточните их оперативные зоны и радиус действий. Надо и командиров научить любить штабную работу. А то некоторые не признают ни схем, ни карт, ни расписаний...

Этот намек Рачков принял на себя. Он до сих пор относился с холодком к штабной работе. Да и с людьми встречался редко. Орлов хорошо знал это и, пользуясь случаем, напомнил ему:

— Мало ты, Николай Александрович, с партизанами разговариваешь. Чем они живут — не знаешь.

— На это комиссар есть, — попытался оборониться Рачков.

— Ты комиссара не трогай, за себя отвечай. Вот Милованов. Откуда он взялся?

— Я крестным отцом у него не был.

— Вот и плохо. Если бы ты знал его поближе, наверно, не поставил бы командиром отряда. А с рядовыми? Часто беседуешь?

— Перед каждой операцией собираю.

— Только перед операцией? Мало. Надо все время интересоваться их настроением. Тогда и они будут лучше тебя слушаться.

— Меня и так слушаются безотказно. Никто не осмелится приказ не выполнить.

— Командира должны не только бояться, но и уважать, любить, понял? — убеждал Орлов. — Уважение порой сильнее приказа действует. А его заслужить надо. Так что встречайся с людьми почаще. Будь им не только командиром, но и отцом.

— Постараюсь, — неохотно сдался Рачков. — Не с такими делами справлялись, одолеем и это.

Совещание было закончено. Пожелав командирам доброй ночи, мы с Павловым отправились на ночлег. По дороге завернули в дом, где лежала Наталья. Она спала, Миронов успокоил нас:

— Есть надежда — спасем.

Ночевать мы решили у своего старого знакомого Игнатова. Время было позднее, и кроме Василия Филипповича все в доме спали. Укладывая нас на лавку, старик шепнул:

— Сегодня в нашей семье пополнение. Трое сироток ночуют.

Мимо окон прошуршали шаги. Это возвращался Рачков.

Он не сразу попал к себе. Проходя по тихой деревенской улице, Рачков услышал в одном из домов знакомые голоса. Видно, партизаны перед сном о чем-то оживленно разговаривали. Огня в доме не было.

«Дай зайду», — решил командир полка, поднялся по лестнице. Дверь оказалась незапертой. На полу, подстелив под себя солому, вповалку лежали партизаны.

— Эй, кто там? — услышав скрип двери, спросил из темноты один из бойцов. — Али язык за обедом съел? Ну и молчи, хрен с тобой.

Рачков осторожно прилег на пол. Ничего не подозревая, партизаны продолжали свою ночную болтовню.

— Хлопцы! Слышали, как нашему командиру сегодня попало?

— За что?

— Заслужил. Про нас забывает.

— У него других забот много. Одна санитарка сколько внимания требует.

— Ну, ты поосторожнее. Она как-то пожаловалась командиру, что ребята смеются, так он их знаете в какую опасную разведку послал? Еле живыми вернулись.

«Ишь, как язвят! — ворочаясь, думал Рачков. — Не в бровь, а в глаз колют».

— Ведь смелый, заслуженный человек. С ним и в бою не страшно. И зачем только он всякими мелочами себя конфузит? То шубы да шапки, как цыган, меняет. А тут еще слабость к женскому полу. Одним словом: бочка меда — ложка дегтя.

— Петро! Про вашу с Митькой песню-то ему никто не донес? А то заработаете ОВ, как пить дать.

— Какое там еще ОВ?

— Очередную взбучку.

— Ну, хватит, спать пора! — предложил кто-то.

Рачков неслышно поднялся с пола, но при выходе из избы то ли нечаянно, то ли от несдержанности с силой захлопнул дверь.

Лучше лбом, чем дверью! — послышалось вдогонку. Ах, эти остроязыкие партизаны! Знали бы они, к кому обращали своп дерзкие, грубоватые реплики!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

И ЖИЗНЬ, И СЛЕЗЫ, И ЛЮБОВЬ...

Ночь прошла тихо. Мы с Павловым проснулись с восходом солнца. Его лучи весело играли в широких проемах окон. Как же светло в деревне! Мы, привыкшие к темным землянкам, первое время долго щурились от такого обилия света.

Вскоре все взрослые были на ногах. Проснулись и дети. Две Оленьки уже подружились. Они были одинакового роста, с удивительно похожими чертами лица. Только одна — темная, с косичками на спине, а другая — светлая, с вьющимися волосами.

— Как двойняшки, — говорила Анисья, любуясь девочками.

Вася был угрюм и молчалив. Он, как самый старший, острее других переживал случившееся горе.

— Сегодня я всю ночь спать не мог, — говорил Василий Филиппович, покашливая, словно у него першило в горле. — Характер такой. Не могу на детское горе глядеть.

Не успели мы позавтракать, как в избу неожиданно вошел комбриг.

— Навестить зашел. Где тут наши маленькие партизаны? Оленька? Ну-ка, иди ко мне. Узнаешь дядю? Помнишь, на полу спали...

Девочка обняла шею Васильева ручонками и прижалась к его шероховатому обветренному лицу. У комбрига подернулись влагой глаза. Может быть, он вспомнил разговор девочки с матерью, случайно подслушанный им ночью в Железнице?

Внимательно, с ног до головы, оглядел комбриг Васю.

— Ну как, хлопец? Пойдешь с нами?

— Когда мама поправится...

— Был я и у мамы. Чувствует она себя лучше, не тревожься. Скоро поедете в госпиталь.

— В самом деле, оставался бы у нас, — посоветовал и Павлов.

— Маловат еще, — вмешался Василий Филиппович.

— Ничего, — улыбнулся комбриг. — У нас и такие есть. Вон Петя Гурко. Ровесник ему, а уже давно с автоматом ходит. Собираемся к награде представить.

Подойдя к Павлову, Васильев спросил:

— Ты не забыл, когда у нас встреча с Осокиной?

Ох, и комбриг! Забыл. Да он скорее мог забыть имена своих близких родственников, чем день встречи с Людмилой.

— Шестого. Еще целых четыре дня впереди.

От Игнатова мы с Павловым направились в штаб полка. Трудно было поверить, что мы шли по вражескому тылу. Звон рельса напомнил нам о начале рабочего дня в колхозе. Группа ребят с сумками за плечами спешила в школу. На току тарахтела уцелевшая сортировка, — по-видимому, колхозники готовили к весеннему севу семена Над крышей кузницы вился дымок. Оттуда доносились громкие удары молота.

У одного из домов нам бросилась в глаза дощечка с надписью: «Правление колхоза». Она держалась на шесте. В случае опасности ее можно было легко и быстро спрятать. Через дорогу виднелась точно такая же по форме вывеска, но с другой надписью: «Сельский Совет». При сельсовете — изба-читальня.

Мы знали, что заведует ею молодая девушка Нина Сафонова.

На двери было вывешено написанное крупным, почти детским почерком (вероятно, рукой Нины) объявление:

Сегодня в 12 часов дня состоится лекция на тему:

«Разгром немецко-фашистских войск под Москвой».

Читает инструктор политуправления Северо-Западного фронта С. Беспрозванный.

Все, как в мирное время. И только оружейный склад в центре села напоминал о войне.

Здесь мы встретили нашего старого знакомого крестьянина Романа Русакова. Он стоял, прислонившись к телеграфному столбу, и басовито уговаривал партизана:

— Ну дай хоть пистолет, если винтовки жалко. Сам понимаешь. Без оружия я как без рук. А с железкой смелее, будто вдвоем идешь.

Партизан порылся в ящике с трофейным оружием и вытащил ему немецкий браунинг. Дед запротестовал:

— Зачем? Наш дай, советский. Может, он потяжелее, да уж зато безотказный. Не подведет.

— А стрелять-то умеешь? — спросил Павлов.

— Как-нибудь. Из поля в ворота не попаду, а из ворот в поле наверняка, — отшутился дед.

«И это вражеский тыл! — думали мы, подходя к штабу. — Не зря фон Буш назвал наши места «незамиренным» краем. Люди, отрезанные линией фронта, живут по законам Советского государства».

Вспомнилась нам строка из «Спутника партизана», выпущенного в начале войны. «Как правило, партизаны должны избегать расположения в населенных пунктах», — советовал «Спутник». А в жизни получалось наоборот. Партизаны, как правило, останавливались в деревнях и селах.

В штабе уже сидели Асмолов, Васильев и Орлов. Они обсуждали очередную сводку Информбюро. Наряду с фронтовыми событиями радио передало в эфир сообщение о крупном успехе ленинградских партизан, руководимых товарищами В. и О. Речь шла о разгроме тюриковской группировки. Говорилось также и о том, что окруженная в районе Старой Руссы шестнадцатая немецкая армия испытывает острые трудности в снабжении продовольствием и боеприпасами.

Рачков, как мы заметили, был чем-то озабочен и возбужден. Тревожился за исход операции Бундзена? Нет, кажется, что-то другое.

— Василий Иванович! — окликнул он Ефремова. — Ты давно не ночевал вместе с партизанами? Не слышал, о чем они говорят, чем недовольны?

— Давно. А что?

— Советую. Я вчера побывал в одной роте. Ох, как они там нашего брата по косточкам перебирали. И тебе досталось, и мне немножко попало...

Павлов сидел у окна и с любопытством наблюдал за воробьями, слетевшимися в палисадник. Взъерошенные, суетливые, они успевали делать все: и подбирать зерна, и смотреть по сторонам, и даже сводить счеты друг с другом. Но вот стайка птиц испуганно вспорхнула. Павлов поднял глаза на дорогу, чтобы увидеть, кто их потревожил, и чуть не вскрикнул от удивления. В сопровождении патруля шла Людмила!

«Неужели случилось что», — мелькнуло у него в голове.

Павлов хотел уже броситься из избы, но вовремя спохватился. «Что это я? Власть над собой потерял? Какими глазами комбриг на меня посмотрит?» И остался на месте.

Но Васильев, заметив Людмилу, посмотрел на это совсем иначе.

— Павлов! Ты что ж сидишь? Или у разведчика глаза притупились? Иди встречай. Ждите меня в соседнем доме.

Павлов, будто подхваченный ветром, порывисто сбежал с крыльца.

Когда он подошел к Людмиле и подал руку, ее лицо вспыхнуло румянцем.

— Спасибо за внимание, — улыбаясь, сказала Людмила. — Даже встречать вышел.

— Да... Комбриг поручил...

— Ах, поручил! Оказывается, и для встречи требуется указание сверху.

Павлов смутился. Чего не наговоришь в такие минуты! Он уже давно заметил: чем больше уважаешь женщину, тем сильнее робеешь перед ней и обязательно скажешь не то, что думаешь.

— Комбриг пока занят, мы зайдем сюда...

— Ну вот, нам уже доверяют ходить вдвоем, — опять пошутила девушка.

— У тебя веселое настроение. Видно, дома все в порядке? А что пришла?

— Соскучилась.

— Мы тебя сегодня не ждали, — опять невпопад сказал Павлов.

— Настроение испортила? Я скоро уйду.

«Вот язык», — рассердился на себя разведчик.

Павлов помог Людмиле подняться по лестнице, открыл перед ней дверь. Трудно сказать, действительно ли в комнате была высокая температура, но только девушке вдруг стало жарко.

— Раздеться можно? — спросила она.

Павлов встал, чтобы помочь ей. В комнате никого не было. Собираясь снять пальто, он осторожно положил на плечи Людмилы свои руки и задержал их.

— Люда! — Павлов назвал ее так, как называл раньше. — Скажи, ты охотно ходишь сюда?

— Я никогда ничего не делаю без желания. Ты, вероятно, тоже. Не пожелал помочь мне снять пальто — так и не снял.

— Прошу прощения! — как бы спохватившись, заторопился Павлов.

Теперь Людмила была в одном платье, точь-в-точь такая же, как и несколько лет назад. Павлов сидел против нее, и ему хотелось только смотреть, смотреть, не отрываясь. Верно сказано: кто много чувствует, тот мало говорит.

— Что-нибудь важное принесла? — тихо спросил Павлов.

— Карту достала. Теперь любой аэродром под Демянском нам известен.

— Ну?! Вот здорово! А не опасно тебе, Люда?

— По-разному бывает. Сегодня, например, могла бы и не прийти...

— Случилось что-нибудь? — встревожился Павлов. — Попала под подозрение? Надо сказать комбригу. Может быть, уйти, пока не поздно?

— Сейчас не надо. Пока все хорошо. А потребуется — я сама скажу.

Мало кто знал, как доставала Людмила фашистские документы и сведения. Вроде легко. А ведь она каждый раз рисковала собой не меньше, чем боец на поле боя. Не без труда достался ей и этот немецкий документ.

Военно-полевая карта с нанесенными на ней аэродромами находилась у коменданта Легерта. Людмила узнала об этом от своей подруги Веры, которая работала секретаршей.

Комендант был безупречно дисциплинирован и педантичен. Уходя из кабинета даже на несколько минут, он всякий раз тщательно осматривал стол, и все документы прятал в сейф. Надо было как-то внезапно отозвать Легерта из кабинета, пока он не успел навести порядок на своем столе.

Зная неравнодушие коменданта к молодым и красивым девушкам, Людмила решила воспользоваться его слабостью. Она продумала план действий и обо всем договорилась с Верой.

Вечером, когда над поселком опустились сумерки, Людмила пришла к Легерту. Вера доложила:

— Какая-то девушка пришла к вам на прием. Она в прошлом работала учительницей и хочет просить вас об открытии школы.

— Ди фрау? Зер гут. Пусть зайдет.

Легерт был в хорошем настроении и принял Осокину любезно. Людмила видела перед собой открытый сейф, разложенные на столе бумаги. Разговаривая с комендантом, девушка старалась расположить его к себе, вызвать симпатию. Сама же незаметно искала глазами карту.

Закончив разговор, Осокина встала и, кокетливо опустив глаза, сказала как бы между прочим:

— У вас так темно в коридоре, господин Легерт, что робкий человек побоится идти к вам.

Хитрость удалась. Комендант услужливо взял девушку под руку и повел к выходу. Едва за ним закрылась дверь, как Вера шмыгнула в кабинет.

В коридоре Легерт включил карманный фонарик, но тут же быстро передал его Людмиле. Вероятно, он вспомнил о незакрытом сейфе.

— Одну минуту. Я сейчас...

Людмилу бросило в жар. Кажется, все пропало. Как задержать Легерта?

— Ой! — вскрикнула Осокина и, поджав будто бы подвернувшуюся ногу, повисла на плече Легерта. — Больно.

— Вас фельт инен денн? (Что такое с вами случилось?)— немец снял с плеча руку девушки, но не отстранил ее.

— Дер фус, нога, понимаете? — объясняла Людмила, выигрывая время. — Ничего, пройдет.

В эту минуту дверь распахнулась и на пороге показалась Вера.

— Господин комендант, вас просят к телефону, — сообщила она.

Людмила облегченно вздохнула. «Значит успела?» — глазами спросила она Веру. Та чуть заметно опустила ресницы.

Все пока обошлось благополучно. Но ведь Легерт обнаружит пропажу. Не дай бог, если это произойдет сразу, тогда он может обо всем догадаться.

Ничего этого Павлов не знал. Он смотрел сейчас на Людмилу и думал совсем о другом.

Васильеву пришлось, войдя в комнату, громко кашлянуть, чтобы разведчики заметили его присутствие.

— Здравствуйте, Николай Григорьевич, — смущенно поднялась с места Людмила.

— Вы, наверно, уже обо всем переговорили с Павловым.

— Я принесла карту.

— Вот это молодец! — похвалил комбриг, разглядывая взятый из рук Людмилы сверток. — За такой подарок весь фронт будет благодарить вас. Что еще скажете?

— Есть и неприятные вести. Немцы заслали к вам в бригаду каких-то шпионов или террористов. Хотят подорвать край изнутри. Завербовали даже девушек. И еще одна опасность. Следите за воздухом. Шмидт вел переговоры, просил, чтобы против партизан пустили авиацию.

— Вот как! — задумчиво произнес Васильев.

— Вы нам сможете достать несколько бланков немецких паспортов? — стесняясь при Васильеве называть Людмилу на «ты», спросил Павлов.

— Смогу. В следующий раз принесу.

— Это когда?

— Как было условленно, —шестого марта.

Комбриг простился и вышел. Павлов решил проводить Людмилу за околицу.

На краю села Людмила остановилась.

— Теперь я пойду одна. Ладно? Ты что ж молчишь? Скажи что-нибудь.

В ее тоне Ивану почудилось что-то родное, прежнее.

— Я молчу? — задумчиво улыбнулся Павлов. — За меня сердце говорит, Люда. Разве ты не слышишь?

— О, я по сердечным делам неспециалист. До свидания! До встречи! — Людмила повернулась и пошла быстро и легко.

— Так и пошла? — спросил вслед Павлов.

— Так и пошла! — блеснула глазами Людмила и скрылась за поворотом.

Павлов постоял несколько секунд, потом тряхнул головой и торопливо зашагал назад. В штаб полка он не пошел. И правильно сделал. Рачков и так тяготился присутствием посторонних.

Командиру полка хотелось остаться одному. Не терпелось узнать, какую же песню сложили про него два «артиста». Рачков искал повод, чтобы удалить на некоторое время комиссара и начальника штаба.

— Шли бы на лекцию, — посоветовал он Ефремову и Смирнову. — Вам для работы пригодится.

Оставшись один, Рачков вызвал к себе адъютанта и приказал доставить в штаб Петра Арсеньева и Дмитрия Росткова. Первым пришел Арсеньев, молодой светловолосый парень.

— Садись! — сказал ему Рачков.

Петька нерешительно сел, оглядывая комнату, не понимая, зачем его сюда позвали. Командир начал разговор издалека.

— Посоветоваться решил. Вот санитарка у нас в штабе живет. Может, ее перевести к вам поближе? Все быстрее помощь окажет.

— Нет, товарищ командир, зачем же? Если надо, мы ее позовем. Тут рядом. У вас ей лучше. И теплее, и...

— И... Ну говори, говори!

— И уюта больше, — вывернулся Петька.

— Да, но нехорошо, когда в штабе девушка живет. Мало ли что подумают. — Рачков испытующе, исподлобья вглядывался в партизана. — Вот, скажут, командир шубы меняет, девушку у себя пригрел...

Щеки Петьки загорелись, глаза испуганно и часто заморгали. «Донесли», — со страхом подумал он.

— Прошу простить, Николай Александрович, — вдруг заявил решительно Арсеньев. — Я и в самом деле так говорил. За донос, конечно, кое-кому достанется, я найду виновника, но донесли правильно.

«Смотри-ка, сознался, — понравилось Рачкову. — Не из трусливых парень».

— Не трать время на поиски, — сказал он мягче. — Я сам вчера ночью ваш разговор слышал. А вот и твой напарник, Ростков. Ну-ка, приятель, садись.

Дмитрий по растерянному виду своего друга понял, что случилось что-то непоправимое. А когда Петька, вдобавок ко всему, состроил ему отчаянную гримасу, сомнений не оставалось: попались! Рачков, стараясь сохранить спокойствие, продолжал:

— Я слышал, что вы художественной самодеятельностью увлекаетесь, песни под балалайку поете...

— Нет, Николай Александрович, — попытался отрицать Дмитрий. — Это ошибка.

— А вы не скромничайте, не стесняйтесь. Песни у вас хорошие. Про командира одну сообразили...

«Знает!» — подумал Дмитрий, и сердце его упало.

— Ну-ка, садитесь. «Хватит дурака валять!» —резко сказал Рачков. — Сейчас будете петь. И чтоб по всей форме, без отступлений!

Перепуганные партизаны сели друг против друга и подобрали под себя ноги. Петька скрестил на груди руки, а Дмитрий взял балалайку, висевшую на стене. С опаской поглядывая в сторону Рачкова, парни недружно запели:

По селу Хохлову Сам Рачков идет, Белая папаха Задом наперед.    Вай-вай-вай-вай,  Задом наперед.  Барыня ты моя,  Сударыня ты моя.

«Я им сейчас задам барыню, чтоб на всю жизнь запомнили», — закипал Рачков, едва сдерживая свой гнев. Пальцы его сжимались в кулаки.

Дмитрий, стараясь быть незамеченным, легонько толкнул Петьку ногой, давая понять, что следующий куплет надо пропустить. Рачков догадался, в чем дело.

— Не пропускать! Все давайте.

Командир садится На коня верхом, Нас не замечает, Смотрит петухом...

В Рачкове боролись два человека, две души. Один говорил: «Их бы надо плеткой хорошенько отодрать, а потом уже массовую работу с ними проводить. Ишь — языки распустили». А другой возражал: «Не кипятись, не пори горячку. Стало быть, сам виноват: нельзя на войне чудачеством заниматься». А парни продолжали:

На санях, как кукла. Девушка сидит,   Командиру нежно  Вот что говорит:    «Миколай Ляксандрыч,  Придержи коня,   Миколай Ляксандрыч,  Обними меня...»

Конец песни опять вывел Рачкова из равновесия. Вновь начинал одерживать победу другой Рачков — несдержанный, самолюбивый. Брови командира хмурились, глаза сверкали.

И, может быть, плохо кончился бы для партизан этот импровизированный концерт, если бы не Ефремов. Дверь распахнулась, и на пороге показался начальник штаба. Рачков даже плюнул с досады, — настолько приход Ефремова был для него некстати.

— Ну вот что, — с трудом подавив вспыхнувшее возмущение, проговорил он. — Концерт хороший. Вот вам по сто граммов спирта за то, что честно пели...

Парни дрожащими руками приняли стаканы, глотнули неразведенного спирта и несколько секунд стояли не дыша. Рачков сначала смотрел на них молча, потом покраснел, вырвал из рук балалайку, переломил ее о колено и закричал:

— И чтоб в последний раз! Рта не раскрывайте больше? Услышу — головы оторву! Вон! Сукины дети!

— Есть вон, товарищ командир! — выкрикнули партизаны и выкатились, не помня себя, из комнаты.

— За что ты их так, Николай Александрович? —спрашивал Ефремов.

— За то, что про тебя и про меня всякие небылицы складывают.

Ефремов спрятал ироническую улыбку: он хорошо знал, о ком могли говорить партизаны. «Наверное, за живое задели, потому и волнуется», — решил начальник штаба.

Взволнованный Рачков в душе был доволен собой.

— Нет, я вел себя деликатно, — рассуждал он вслух. — Они посмели командиру замечания делать, а я их даже не наказал, спиртом угостил. Выходит, я тоже могу встать на горло своему самолюбию.

— Можешь, конечно, можешь! — подтвердил Ефремов. — У тебя же в бою железная воля рождается. Научись в любой обстановке быть хозяином своих чувств, побеждай, не поддавайся их влиянию. Чувства не должны стоять выше разума.

Настроение у Рачкова сразу поднялось.

— Товарищ командир, какой-то старик хочет пройти к вам, — сообщил боец, входя к Рачкову. — Я его спрашиваю: «Зачем?» А он: «Одному командиру сказать могу!»

— Пусть зайдет.

Дверь приоткрылась, и на пороге показался Гришин.

— А-а-а, Илья Петрович! Каким ветром занесло? — заулыбался Рачков.

— Вы, Николай Александрович, не очень-то со мной! Поосторожней! —шутливо начал старик. — Я теперь тоже не последняя спица в колесе. В немецких чинах хожу! У меня в правительстве Гитлера рука есть! Вот и удостоверение за двумя орлами ношу! Кроме как «господином старостой» меня никак и не зовут в деревне. Выскочил прямо в дамки! Так что, ежели обижать будете, с жалобой пойду...

— Слыхал, слыхал про твои похождения! — рассмеялся Рачков. — Здорово ты офицеру очки втер!

— Мне к тому не привыкать, не впервой. Я и то смеюсь: артистом под старые годы заделался. Придется после войны профессию менять. — Обрадованный вниманием командира, старик словоохотливо продолжал: — Век не забыть, как я одного фашиста до белого каления довел. Это еще в прошлом году было. Собрание к нам пришел проводить. Ходит по избе, фигуряется! И Красная Армия разбита! И танков у большевиков нет! И война уже подходит к концу! Ну, прямо, хватайся за голову и — в прорубь. Наговорил бочку арестантов. Я слушал, слушал, а потом, дай, думаю, помогу оратору: «Правильно господин офицер говорит, война теперь в два счета закончится». Тут он и замолк. Сам, видать, не верил тому, что говорил. «А ты откуда знаешь?» — спрашивает. «Ну как же, — говорю, — не знать! Весь свет знает. В газетах-то написано?» — «В каких газетах?» — «В ваших, на русском языке». И приношу ему всю подшивку. А там у меня все потери, про которые немцы писали, в одно место сложены. И вышло, по ихним сводкам, что Красной Армии и вовсе нет, вся разбита! «Вот, — говорю, — господин офицер, с вашей аккуратностью все сосчитано! Осталось каких-нибудь тысяч пять-шесть красноармейцев, и все тут...» А он как крикнет на меня. Выхватил плетку да тут же на собрании и съездил по лицу.

— Илья Петрович, ты что, мимоходом зашел иль по делу? — спросил Рачков.

— Ясно по делу. Мне бы в тройку надо, да идти далеко. Ну, а раз вы нашим секретарем райкома были, я к вам... Повестку мне немцы прислали, на собрание зовут в Дедовичи: отпустите или дома сидеть?

— В Дедовичи? Это здорово! — воскликнул Рачков. — Идти надо, Петрович... Раз ты в доверие втерся, продолжай! Сам знать будешь больше и нам расскажешь. Вот только не придрались бы за хлеб. Ты же не сдал его?

— За хлеб не придерутся, — усмехнулся Гришин. —С меня взятки гладки, потому квитанция на руках. Все подчистую «сдано». Не зря же две комсомолки в хозяйственной комендатуре работают. Выдали квитанцию, чин по чину! Меня, брат, голыми руками не возьмешь. Я с тобой говорю, а других слышу. Во как!

— Товарищ командир, есть донесение с Городовика, — волнуясь, доложил вбежавший в избу связной и встал на вытяжку перед Рачковым.

— Что там? Разбили карателей?

— Разбили, товарищ командир! Только...

— Хорошо! Значит, с победой?

— Есть потери, товарищ командир.

— Раненые?

— Убитые.

— Кто?

— Командир погиб.

— Как — командир? — вскрикнул Рачков.

— Бундзен убит...

— Бундзен? Что ты говоришь! — закричал Рачков, схватив партизана за плечи и тряся его изо всех сил. Потом руки его опустились. Командир как-то сразу осунулся. На лбу и вокруг рта залегли глубокие морщины. Слова донесения едва доходили до его сознания:

«Партизаны второго полка и отряда «Грозный» на подступах к деревне Гнилицы устроили засаду против карателей. Уничтожено сорок гитлеровцев. Захвачены четыре пулемета, два ящика мин, двадцать восемь винтовок, тридцать пар лыж, двенадцать подвод с имуществом, два знамени, много крестов и медалей. В этом бою погиб...»

Буквы запрыгали в разные стороны, Рачков бросил донесение на стол. Скупо простившись с Гришиным, он снова нервно зашагал по комнате.

— Ну говори же, что стоишь? Как это произошло? Как? — подступал Рачков к связному.

А случилось это так. Отряд «Грозный», разведав расположение противника и установив связь с партизанами второго полка, с марша занял боевой рубеж. Предполагалось, что каратели, выйдя из Большого Заполья, сначала поедут на север, до развилки дорог, а потом, у деревни Городовика, возьмут курс на восток, по направлению к Гнилицам. На этом отрезке пути, между развилкой дорог и Гнилицами, и были устроены засады. Первая рота перехватывала конец этого участка, отрезая противнику отход в сторону Гнилиц, а пулеметный расчет Михаила Харченко занимал позиции в начале пути, у Городовика. Вторая рота должна была ударить с фланга.

Предположения сбылись. Обоз карателей в сорок с лишним подвод, ничего не подозревая, въехал в расставленную партизанами огневую ловушку и был зажат между тремя засадами. На каждой подводе сидело по нескольку немцев, закутанных в женские платки поверх пилоток. Их было вчетверо больше, чем партизан. Впереди ехал обер-лейтенант с собакой, у которой на шее болталась медаль.

— Собака с собакой! — шепотом шутили партизаны, ожидая команды начать обстрел. — Обоим будет собачья смерть.

Первым заговорил фланг. Как только обоз поравнялся с местом расположения второй роты, партизаны открыли ураганный огонь. Опытный пулеметчик Петя Васюков, как всегда, бил в голову и в хвост колонны, середину оставляя для других.

Каратели пришли в полное замешательство. Потом, оправившись, они пустили в ход миномет и четыре ручных пулемета. Но бесполезно. Натиск партизан усиливался. Крича и отстреливаясь, немцы кинулись к Подберезью, в сторону Гнилиц. Там их встретил дружный огонь партизан первой роты. Враг заметался. Где спасение?

— На Городовик! — ошалело закричал обер-лейтенант.

Но идти на Городовик, где сидел пулеметный расчет Харченко, — это значило попасть из огня да в полымя. От Харченко еще ни один отряд не уходил по добру по-здорову.

Михаил ждал. Проверив устойчивость локтей, он плотнее прижимался к телу пулемета. И когда поредевшие группы карателей, стреляя наугад, приблизились на расстояние нескольких десятков метров, Харченко нажал на гашетку. Лошади шарахнулись в сторону, увлекая за собой и опрокидывая санки. Мелькнуло искаженное страхом лицо обер-лейтенанта. Вот он плюхнулся в снег. Сани перевернулись и накрыли его вместе с собакой. Харченко прорешетил их несколькими пулями.

Бой, начавшийся в час дня, длился до четырех. Уже все было закончено. Стихла стрельба. Обоз был разгромлен. На дороге остались только убитые и брошенное немцами снаряжение. Местность огласилась возгласами партизан:

— Помни, каратель, наш характер!

— Не в свои сани не садись!

Бундзен, весь потный, разгоряченный, сорвал с головы шлем и, поднявшись во весь рост, выскочил на дорогу.

— Спасибо, хлопцы! Хорошо повоевали!

Но как изменчива преждевременная радость! В этот момент из-под саней выкарабкался раненый обер-лейтенант и в упор выстрелил в Бундзена. Командир покачнулся и, не издав ни звука, упал в снег.

Радость сменилась горем. Партизаны молча, с болью в душе, собирали трофеи...

Узнав о гибели Бундзена, в штаб прибыли Асмолов, Васильев, Орлов и Головай. Всех угнетала мысль о большой потере. Рачков нащупал в кармане пакет, который ему передал перед уходом на задание Бундзен, развернул его. Сверху лежало письмо жены с детскими каракулями на полях. Рачков взглянул на детскую фотографию, лежавшую в письме, растрогался еще больше и поскорее положил пакет обратно в карман.

— Надо жену утешить, письмо от имени командования написать, — сказал он, помолчав несколько минут.

Мы представили, как получит жена письмо, написанное чужим, незнакомым почерком. Дрожащими руками вскроет конверт и найдет роковое слово «убит». Дрогнет, похолодеет сердце, побегут вверх буквы, закачается земля...

В штаб приехал Михаил Харченко. Вошел в дом, снял с плеч полевую сумку, портупею, пистолет, шлем и грузно опустился на лавку.

— Как же ты не сберег командира, Миша? — спросил его Васильев.

— A-а, не спрашивайте! — махнул рукой Харченко. —Я того гада с усиками, который стрелял... Сам не помню, что я с ним сделал...

Хоронили Бундзена вечером. На деревенском кладбище в селе Дегжо полукольцом выстроились партизаны. В скорбном молчании замерли их ряды. Еще одна тяжелая потеря. Партизаны вспомнили, как проводили в последний путь Василия Зиновьева, Федора Барулина, Петра Рыжова, Павла Дурнева... Сколько еще славных, чистых сердцем людей унесет война!

Первым с правого фланга стоял Михаил Харченко. Темные брови его были сведены, губы плотно сжаты.

Михаил знал Бундзена еще с детства, когда учился в школе. Случилось так, что учитель и ученик оказались в одном отряде. Однажды Бундзен доверительно сказал Михаилу: «Война есть война, Миша. Если не доживу до победы, прошу тебя, исполни мою просьбу: похорони в той деревне, где я учил ребят».

«Вот и сбылось его предчувствие, — думал Харченко, — погиб в родных местах».

Из ближайших деревень сходились на кладбище крестьяне. Женщины несли в глиняных горшках комнатные цветы.

Комиссар бригады Сергей Орлов снял с груди погибшего орден и прикрепил к обледенелому отрядному знамени.

Начальник штаба Василий Головай огласил приказ. Отряду «Грозный» присваивалось имя Владимира Бундзена.

Речь нового командира Ивана Светлова была совсем краткой.

— Клянусь, —сказал он, — что не уроню славы отряда. С именем Бундзена отряд «Грозный» станет еще грознее для врага.

Грохнуло несколько залпов из автоматов и винтовок. Партизаны отдавали последний долг боевому командиру. Гроб опустили в могилу.

Молча расходились партизаны с кладбища. Морозило. Образовавшиеся у завалинок лужи покрывались тонкой пленкой льда.

Поблек серебристый зимний день. Солнце огненным шаром упало за лесистый холм. Четко выступили на фоне алого заката контуры домов и силуэты деревьев. На берегах Шелони черной щетиной топорщились ракитовые кусты.

А в это время на севере вспыхнул фейерверк. Над станцией Дно повисла гирлянда ракет — советские летчики осветили объекты для удара.

Фашисты открыли по самолетам огонь. Бисерные нитки трассирующих пуль пунктиром прочертили небо. Донесся глухой, всегда запаздывающий гул. Началась бомбардировка. Вспыхивали бомбовые отсветы; сверкали и гасли на темном небе, словно искры, разрывы зенитных снарядов; широко разливалось, исчезало и вновь вспарывало мглу красноватое зарево.

Советские самолеты как бы отсалютовали погибшему партизанскому командиру.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

СИЛЬНЕЕ СМЕРТИ

В кабинете председателя тройки Александра Поруценко давно уже не было так людно, как в эти дни. Непрерывно приезжали нарочные. То и дело заходили крестьяне из ближайших деревень. Один за другим возвращались из дальних командировок уполномоченные. Здесь жизнь шла своим чередом.

Со всех концов Партизанского края поступали отрадные вести. Сбор продуктов проходил успешно, а письма в Москву и Ленинград люди всюду встречали с радостью.

Школьные тетради с текстами писем появились даже там, где не смолкали бои. Хлеб, масло, мясо и крупа, аккуратно упакованные, зашитые в холщовые мешки и простыни, хранились под соснами и елями, в сараях и на гумнах. Обоз насчитывал уже сотню подвод. Поруценко, довольно потирая руки, прохаживался по кабинету.

— Ну, Екатерина Мартыновна, — весело говорил он Петровой, — народ нас не подвел. Дело теперь на мази. Больше тысячи пудов хлеба уже лежит на подводах. А тут еще соседи из Ашева и Белебелки крепко помогли. Скоро будем подводить итоги.

Екатерина Петрова сидела у окна. Она только что вернулась из дальней поездки, видела бой партизан с карателями у Городовика и еще не успела снять свой дорожный наряд. Из-под расстегнутой деревенской шубы виднелись зеленая фуфайка и такого же цвета ватные брюки. Теплый платок упал на плечи. Луч солнца играл в ее пышных русых волосах.

На столе Поруценко лежала пухлая папка, на которой красивым витиеватым почерком было выведено: «Дорога через фронт». Екатерина взяла ее на колени и стала перелистывать подшитые в ней бумаги. Это были донесения с мест.

О хороших делах докладывали работникам тройки председатели сельсоветов — Петр Михайлов из Бродков, Петр Савельев из Малышева, Дмитрий Баранов из Паревич, Василий Егоров из Станков. Скупые, краткие, словно телеграфные сообщения... А сколько за ними скрывалось мужества, упорства и находчивости!

...Темная, безлунная ночь. Из села, согнувшись под тяжестью мешков, гуськом тянутся люди. Молча они спускаются в овраг. Идущий впереди останавливается и свистит три раза подряд. В ответ раздается глухариный клекот. Из кустов выходят партизаны. За собой они везут легкие санки. Крепкие рукопожатия, приглушенный шепот. Мешки быстро перекладываются на санки. Цепочкой люди возвращаются в село.

Утро застает крестьян спящими. Надрывно завывая, подкатывает немецкая машина. Грозный окрик офицера:

— Партизаны были?

— Не было, понятия не имеем!

...Екатерина отложила в сторону папку. В ту же минуту за окном послышался стук копыт. По селу мчался верховой.

Поравнявшись с домом, где размещалась тройка, он осадил коня и легко спрыгнул на дорогу. Это был связной штаба бригады. Он привез пакет.

Поруценко вскрыл адресованный ему конверт и прочел следующее:

«Командование бригады предлагает Вам завтра, 2 марта, в 12 часов дня, вместе с Петровой прибыть в штаб. Захватите с собой двух-трех председателей сельсоветов. Имейте исчерпывающие данные о «дороге через фронт». Продумайте все вопросы об отправке. Особо — о том, кто возглавит.

Васильев, Орлов».

— Значит, решили благословить, —проговорил Поруценко, глядя на Петрову. — Что ж, пора. Но кто же поедет подводчиками? Какова будет охрана? Где ляжет маршрут?

Надо было подумать и о руководителе обоза. Выбор Поруценко и Петровой пал на Федора Ефимовича Потапова. Крепкий, энергичный, Потапов работал в тройке начальником снабжения или, как его называли, партизанским уполнаркомзагом. Он ведал поставками продовольствия для партизан. Кому, как не ему, везти красный обоз с продуктами для города Ленина?

В заместители ему приглядели Василия Петровича Николаева. Человек он осторожный, хозяйственный, все делает с расчетом, — такой не примет необдуманного решения.

— Давай-ка, посмотрим, Мартыновна, откуда у нас нет донесений, — предложил Поруценко и подошел к висевшей на стене карте.

Партизанский край предстал перед ним зеленовато-синим овалом, схваченный волнистой замкнутой линией. В середине его, на близком расстоянии друг от друга, были нанесены два красных кружка: штаб партизанской бригады и тройка. От них во все стороны тянулось множество линий. Они означали постоянную связь с отрядами, сельсоветами и колхозами.

Сообщения были получены почти отовсюду. Не приходило вестей только из Сосницкого сельсовета. Командированный туда Семен Засорин почему-то еще не возвратился. Не приехал и нарочный, посланный выяснить обстановку.

Вдруг открылась дверь, и в кабинет вошла секретарь тройки Антонина Лосева —светловолосая, голубоглазая, с густым румянцем на щеках. Она была встревожена.

— Засорин еще не вернулся? — спросила Антонина, стараясь не выдать своего волнения. — Что же это он так задержался? Ведь уже давно должен был приехать обратно!

— У него опасный участок, Тоня, — сказала Петрова. — На глазах у фашистов работает. Ему нельзя торопиться. Да ты не волнуйся. Семен не пропадет.

Она-то знала, кем для Антонины был Засорин. Потому и тревожилась и за Семена и за нее. Как родной матери открывала ей Лосева всю свою душу. От Петровой у нее не было секретов. Так уж устроен человек. Ему трудно таить в себе большой сложный мир переживаний. Он находит верного друга и вверяет ему все свои сокровенные мысли.

Уединившись с Тоней, Петрова пыталась утешить ее добрым словом.

— Не печалься раньше времени, — говорила она, держа Лосеву за руки. — Все будет хорошо. Семен — человек сильный. Такие редко попадают в беду. Приедет. Вот увидишь.

— А если не вернется? —на глазах у Антонины блеснули слезы. — Я же его люблю, Екатерина Мартыновна! Что ж тогда — и любви конец?

— Милая! —ласково улыбнулась Петрова. — Настоящая любовь никогда не кончается.

Екатерина Мартыновна относилась к судьбе Лосевой с особым вниманием. Она видела в Тоне повторение своей молодости, отражение своей ранней любви, которой так и не суждено было завершиться счастьем. Не легко было Екатерине жить наедине со своим чувством, когда потерян человек, к которому оно обращено. А человека она потеряла слишком рано.

Успокаивая Антонину, Петрова начала волноваться и сама. Неужели случилось несчастье? Правда, опыт у Семена большой. До войны он долгое время работал милиционером. Перед тем, как немцы заняли район, он командовал истребительным батальоном. Тогда и Никифор Синельников, и Владимир Бундзен находились в его подчинении. Несколько раз бывал в сложных переделках, минировал мосты, ходил в разведку, — не кланялся пулям. Один раз даже, зарывшись с головой в сено, проехал на крестьянской повозке вместе с Гришиным по улицам Дедович. Неужто теперь что-нибудь проглядел, попал в ловушку или смалодушничал?

Тоня то и дело выбегала на улицу, глядела на дорогу. Приоткрыв дверь, Поруценко кричал ей:

— Ну как, не едет?

— Не едет! — вздыхала Тоня.

...Близился вечер, когда на дороге показался нарочный. Он усердно нахлестывал притомившуюся лошадь. Поруценко поглядел в окно и вздрогнул: нарочный возвращался один. Быстро накинув на плечи полушубок, председатель тройки вышел навстречу.

— Что случилось? — крикнул он с крыльца.

— Беда! Засорина расстреляли...

— Кто расстрелял?

— Каратели! Вчера. Все собрание захватили, —сбивчиво рассказывал нарочный. — Никто не вышел. И Воробьев погиб, и Васькин, и Смирнов...

— А письмо? «Письмо-то где?» —спрашивал Поруценко.

— Не был я там! — словно оправдывался нарочный. — Не мог я там быть: каратели в деревне.

Новость была страшной: погибли товарищи, расстрелян Семен Засорин, неизвестно, где письмо, может быть, оно уже в руках врагов? А там ведь открыто говорилось об обозе; там подписи десятков жителей Партизанского края.

Поруценко вспомнился Семен Засорин — высокий, красивый, отчаянный человек. Нет! Не мог он струсить, растеряться, подвести!

— Послать в сельсовет людей! — распорядился Поруценко. — Разузнать!

Он покосился на плачущую Лосеву:

— Не может быть, чтобы Семена убили!

Поруценко прошелся по комнате, побарабанил пальцами по оконному стеклу.

— Что же там случилось?

Только поздно ночью он узнал, что произошло.

После разгрома Тюриковской группировки на борьбу с партизанами были брошены свежие силы карателей. Советские активисты знали об этом и не забывали о мерах предосторожности.

Последнее по Сосницкому сельсовету собрание было намечено в деревне Великой Ниве. Проводить его пришли Семен Засорин, старый большевик, председатель сельсовета Воробьев, председатель колхоза Смирнов и подпольщик из Болотовского района Павел Васькин. Все четверо были вооружены автоматами.

Народ собрался у местного коммуниста Василия Максимова. Его просторный высокий дом находился в центре деревни. Окраины обезлюдели. Только патрули прохаживались вдоль села, да часовые стояли у околицы: с одной стороны — Смирнов, с другой — Васькин.

Собрание началось так же, как и в других деревнях. Сначала толковали о Ленинграде, о войне. Потом Семен Засорин начал читать текст писем.

«Пусть знает враг, — читал Засорин, — что советский народ никогда не будет стоять на коленях. Пусть наш партизанский обоз с продовольствием, который мы доставим через линию фронта, покажет всем, что и мы, советские люди, борющиеся в фашистском тылу, стоим в одних рядах с защитниками Родины, Враг может временно захватить нашу землю, но не покорить ему русских людей...»

Мужчины и женщины со слезами на глазах протискивались к столу. На листы школьной тетради в два столбца густо ложились подписи.

На улице быстро темнело. Казалось, деревня спала. Лишь окна высокого дома, словно огни маяка, светились ярко.

Васькин пристально вглядывался в темноту. Внезапно ему показалось — кто-то перебежал через дорогу. Взяв автомат на изготовку и пригнувшись к земле, Васькин насторожился. На фоне хмурого неба нечетко обозначились темные фигуры.

— Стой! Кто идет? — крикнул Васькин.

— Свои! — последовал ответ.

— Из какого отряда?

— Из полка Воронова.

Знать новую часть могли только партизаны: полк Воронова был создан всего лишь несколько дней тому назад.

— Одному подойти, остальным стоять на месте! — вновь крикнул Васькин.

Мгновенно к часовому подлетела женщина, блеснула оскалом золотых зубов.

— Видишь, свои! — взвизгнула она и подняла пистолет.

Васькин пошатнулся и грузно упал на дорогу.

Перескочив через труп часового, люди с автоматами метнулись к центру деревни.

Выстрелы встревожили собрание. Слова оборвались. Все вскочили со своих мест. Кто-то кинулся к выходу, но дверь распахнулась, — и в комнату вбежала местная комсомолка Орлова.

— Спасайтесь! Каратели! — пронзительно закричала она.

Но спасаться было уже поздно. За окном затрещали автоматные выстрелы. В коридоре послышался немецкий говор, лязг оружия. Зловеще защелкали курки.

Первое, о чем подумал Засорин, было письмо. Рванув ворот рубашки, он сунул тетрадь за пазуху, задул лампу. Зазвенели, посыпались стекла, с треском вылетела оконная рама.

— За мной! Прыгай в окна! —скомандовал Засорин и сам бросился первым. За ним поспешил Воробьев, но автоматная очередь прошила ему грудь, и он повис на подоконнике. Затем прыгнула Орлова.

Тесня друг друга, в окна и двери выскакивали мужчины и женщины, старики и подростки. В крике и шуме ничего нельзя было разобрать.

Яростно отстреливаясь, Засорин бежал по дороге. С поста к нему подоспел на помощь Смирнов. Прячась за дома, за сугробы, за изгороди, они отходили все дальше и дальше.

Лес был уже рядом, но что-то больно ударило Засорина в правое плечо. Автомат выскользнул и упал в снег. Вторая пуля обожгла ногу. Сзади настигали голоса:

— Хальт!

И тут же по-русски:

— Стой! Все равно конец.

Засорин понял: дальше ползти бесполезно. Сил нет. Простреляны плечо и нога. А как же письмо? Сотни жизней... Обоз...

Собрав последние силы, Семен вынул из-под рубашки смятую школьную тетрадь и сунул ее в снег. Рука потянулась к пистолету, пальцы беспомощно и тщетно скребли кобуру. Застрелиться он не сумел.

Упала с головы и отлетела в сторону кубанка. Разгоряченное лицо коснулось снега.

— Убит! — как сквозь сон, услышал Засорин чей-то голос, и в последнем проблеске сознания мелькнула мысль о спасении.

Семен глубоко вздохнул и вытянулся. Больше он не подавал признаков жизни. Снежные рыхлые хлопья, как вата, впитывали сочившуюся из ран кровь.

Чьи-то грубые руки перевернули Засорина на спину. Каратель отстегнул висевшую у него на боку кобуру, вынул пистолет и, не целясь, выстрелил в партизана.

— Теперь не встанет, — прогнусавил стрелявший и принялся раздевать Засорина: стянул с него наплечные ремни, снял шубу и валенки. Босые ноги Семена утонули в снегу.

Потом фашисты подожгли в деревне несколько домов. Багровое зарево долго полыхало над деревней, освещая черневшие на истоптанном снегу тела партизан и колхозников.

У плетня, на высоком снежном сугробе, как на постаменте, недвижно лежал Семен Засорин.

* * *

Трагедия в деревне Великая Нива всполошила всех работников тройки. Вывод напрашивался сам собой: еще недостаточно осторожно работают наши люди.

Острее других переживала эту печальную историю Антонина Лосева. Впервые нарушив завет — никогда не плакать в тылу врага, — она разрыдалась на глазах у работников тройки.

Многие догадывались, что Семен Засорин для Тони — больше, чем друг. Поэтому ей не стали перечить, когда она решила поехать туда, на место расстрела. Пришлось послать вместе с Лосевой вооруженного бойца, которому строго-настрого было приказано ни в коем случае не въезжать в деревню, если там окажутся фашисты.

Заложив в сани лучшую беговую лошадь, они отправились в путь. Тоня не замечала ничего: ни злой поземки, ни колючего морозного ветра. Ее лицо горело болезненным румянцем. Она сама управляла лошадью, то и дело подхлестывая ее вожжами. Но, заметив издали темневшее на горе знакомое село и почувствовав, что увидит сейчас то страшное и неизбежное, ради чего она ехала сюда, Тоня умерила бег коня.

От деревни медленно двигались розвальни. Может быть только для того, чтобы задержать время, Лосева остановила лошадь, спросила старика-возницу, хотя и спрашивать было незачем:

— Далеко до Великой Нивы?

— Нет, голубушка, недалече, — вздохнул старик и указал на гору. — Сам оттуда еду.

— Оттуда? — переспросила Тоня. — А каратели ушли?

— Ушли. Дай бог, чтобы никогда не приезжали. Каких делов понаделали!

— Дедушка, а убитых не похоронили?

— Не успели еще, — присматриваясь к Лосевой, вновь вздохнул старик.

Тоня взмахнула было кнутом и вдруг услышала слабый стон.

— Что это? «Кто там у тебя?» —испуганно спросила она.

— Раненый, — протянул старик. —Человека, говорю, спасаем. Думали, убит, а он живой...

— Раненый? —Тоня выскочила из саней и подбежала к дровням.

Она осторожно приподняла тулуп, отвернула край одеяла, прикрывавшего голову раненого, и затряслась от беззвучных рыданий. На санях лежал Семен, безжизненно-желтый, с провалившимися глазами и темными подтеками у виска.

— Сеня! Сенечка мой, — по-бабьи всхлипывая, запричитала Тоня. — Живой, кровушка моя!..

Старик недоверчиво, словно все еще присматриваясь, наблюдал, как женщина поправляла одеяло, как укрывала Засорина. Потом глубоко вздохнул и решительно взялся за вожжи.

— Повезем, милая. Человека, говорю, спасать надо. Повезем, неровен час...

Тоня пошла рядом, расспрашивая, тяжелые ли раны у Семена, выживет ли он?

— Все может быть, —отвечал старик. — Такой богатырь, может, и выживет. Вот похоронить думали, стали со снегу брать, ладошку ко рту приложили, батюшки — дышит! Тут мы и забегали. Человек-то уж больно нужный, потому вдвойне жаль. Партийный. Вот только билета мы не нашли. Одна бумажка при нем оказалась, да и та помятая.

Старик достал из-за пазухи смятую, сложенную вчетверо бумажку. Лосева развернула ее и прочитала. Это был первый документ, полученный Засориным в тылу врага:

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Предъявитель сего Засорин Семен Иванович является оперативным уполномоченным Первого сводного отряда Ленинградского обкома ВКП(б).

Начальник отряда Невский

Комиссар отряда Ступаков

Внизу стояло:

«Подпись начальника и комиссара Дедовичский райком партии удостоверяет.

Секретарь райкома ВКП(б) Майоров

27 июля 1941 года».

— Мы за письмо боялись, — продолжал тем временем старик. — Попадет, думаем, к немцам, ну и пиши пропало! А ведь он сберег. Вот что главное. Только в память пришел, сразу про письмо сказал. В снегу, говорит, поищите. И нашли. Смялось, подмокло и кровью малость попачкано. Не пришлось бы переписывать. Только жаль, подписей теперь меньше будет.

— Почему меньше? — спросила Лосева.

— Люди-то не все живы. Кое-кто последний раз карандаш в руках держал. Ихние подписи не повторишь.

Тоня с горечью слушала старика, а мысли ее уносились уже к партизанскому госпиталю. Лидия Семеновна! Вся надежда была теперь на нее.

Добрая слава о партизанском враче Лидии Семеновне Радевич широко прошла по краю. Женщина средних лет, с милыми морщинками на лице, она, как мать, с любовью и усердием, выхаживала раненых. В мирное время Радевич заведовала больницей в селе Железнице. С первых же дней войны она связала свою судьбу с партизанами.

Осенью после крупной операции — разгрома немцев на станции Судома — в бригаде появились и тяжелораненые. Командование призадумалось. Держать их в Железнице, рядом с фашистским гарнизоном, было опасно. Тогда комбриг Васильев отдал приказ: больницу закрыть, обслуживающий персонал во главе с врачом, а также медикаменты доставить в деревню Глотово, где и организовать госпиталь для населения и партизан.

В одну из темных октябрьских ночей к больнице подъехал конный отряд. Лидии Семеновне был вручен приказ. Узнав, что он исходит от партизанского командования, Радевич, не раздумывая, отправилась с неизвестными ей вооруженными людьми.

В январе в бригаде чуть было не началась эпидемия сыпного тифа: разгромив фашистов под Холмом, партизаны захватили много обмундирования, и некоторые оделись в немецкие шинели. Тиф угрожал распространиться по всем отрядам. Но Лидия Семеновна преградила ему дорогу, пресекла эпидемию. А как было тяжело после боя в Дедовичах! Более восьмидесяти раненых доставили к ней в госпиталь. Целый день, а потом и ночь при свете лучины, не смыкая глаз, работала Лидия Семеновна. Других врачей тогда еще не было. Это потом появились и Алексей Иванович, и Нина Романовна. В то время она лечила партизан одна. Ее единственной помощницей была медицинская сестра Нюра Егорова.

В госпитале не хватало медикаментов и инструментов. Хирургические операции в первое время приходилось делать без наркоза. Партизаны стойко переносили страдания. На всю жизнь запомнился Радевич редкий в медицинской практике случай.

К ней привезли обмороженного молодого партизана. Пальцы его ног уже почернели. «Обморожение четвертой степени», — сразу определила Лидия Семеновна. Требовалась срочная операция, а никаких обезболивающих средств, кроме папирос, не было.

— Коля, — ласково говорила Радевич. —Ты партизан, выносливый, стойкий, человек. Потерпишь, Коленька? Ты не стесняйся, кричи, если захочешь, ругайся...

— Буду молчать, — сказал Коля и приготовился переносить нечеловеческие боли.

Лидия Семеновна вложила парню в рот папиросу, и, уговаривая, как малого ребенка, ножницами резала пальцы. Коля вцепился в кресло обеими руками и сквозь стиснутые от боли зубы пел:

Коля, Коля, пропадешь

Ни за что ты...

А у самого градом катились слезы, на лбу выступили капли холодного пота...

— Скоро ли там? — теряя силы, выкрикивал парень.

Ножницы сломались, и последний палец Радевич отрезала финским ножом.

Видно, не зря больше всего писем в нашем крае приходило на имя партизанского врача. «Дорогая мать», — так обычно начинались бесчисленные письма, присылаемые Лидии Семеновне из разных городов страны спасенными ею и теперь эвакуированными партизанами.

...Засорина осторожно внесли в дом и положили на деревянный топчан, раздели. Шелковая желтая рубашка была сплошь в пятнах — потеря крови большая. Но раны, к счастью, оказались легкими. Видно, каратели на этот раз не очень метко стреляли. Ноги, руки и лицо были обморожены. У Засорина начинался жар.

Тоня, затаив дыхание, ждала первого слова врача. Каким оно будет? Ободряющим? Безнадежным?

— Вот что, дорогая, — сказала, наконец, Радевич. — Не бойся, вылечим. Будет жить!

Надежда горячей волной прилила к сердцу Антонины.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ПОД ШУМ СОСЕН

Наш лесной лагерь, надежно укрытый в холодном царстве могучих деревьев и снегов, по-прежнему жил напряженно. В темных промерзших землянках и днем и ночью работали труженики войны. Одни склонялись над развернутыми картами, другие стучали ключом радиопередатчика, третьи приводили в движение печатную машину, которая совсем мирно погромыхивала в лесной тиши. Лагерь был и штабом военного руководства, и пунктом связи с Большой землей, и складом оружия, и центром печатной пропаганды.

К весне обстановка в лагере заметно изменилась. Чаще стали прибывать связные. Их сообщения о проведенных операциях ровными столбцами ложились в журнал боевых донесений. В Ленинград и Валдай, в штаб партизанского движения и в Военный Совет фронта летели радиограммы о славных делах партизан. Оттуда следовали руководящие указания, новые распоряжения и приказы.

Много перемен внесла в нашу жизнь советская авиация. Через Рдейские болота, через многоверстные снеговые просторы к нам, в Партизанский край, летели самолеты. Взяв старт с прифронтовых аэродромов Едрово или Выползово, они, громко гудя моторами, уходили на запад.

У линии фронта летчики круто брали вверх или снижались до бреющего полета и приглушали моторы. Они видели, как от земли поднимались ломаные струйки трассирующих пуль и огненными мячиками взлетали зенитные снаряды. Фашисты пытались преградить путь самолетам, по звуку определяя их местонахождение, но, как правило, не достигали своей цели. Самолеты, минуя фронт, вновь летели на обычной высоте и благополучно прибывали в назначенное место, где их с нетерпением ждала лесная партизанская армия.

Первыми проложили воздушную трассу к партизанам небольшие учебные самолеты «У-2» из эскадрильи Рассказова. Теперь они стали нашими постоянными гостями. Все чаще появлялись и четырехмоторные «Дугласы» из авиаполка Валентины Гризодубовой. Распластав широкие крылья, они низко припадали к земле, проносясь над самыми верхушками сосен.

Летчики, имена которых хорошо знали партизаны — Василий Фадеев, Евгений Прут и другие, — исчертили, исполосовали небо над фронтовой линией.

В этом сказалась большая забота Ленинградского обкома партии и партизанского отдела Северо-Западного фронта, особенно Алексея Тужикова, заместителя начальника этого отдела. Воздушное сообщение с партизанами и их снабжение находилось главным образом в его руках. Человек живой, энергичный, умеющий ориентироваться в любой обстановке и быстро вступать в близкие отношения с людьми, Тужиков установил тесную связь с летчиками.

Звездные мартовские ночи благоприятствовали полетам. В воздухе то и дело начинали рокотать невидимые моторы. На белые равнины озер, отмеченные условными огневыми сигналами — горели костры, — падали, врезаясь в снег, объемистые баулы с грузом, мягко садились легкокрылые «уточки».

Самое дорогое, что привозили нам самолеты, было оружие, боеприпасы, медикаменты, газеты и письма. Сбылось то, о чем раньше мы только мечтали: свежие газеты доставлялись к нам на второй или на третий день. Обратно самолеты летели тоже не пустыми: они увозили раненых партизан.

...Когда я возвратился из полка Рачкова, работники лесной типографии усиленно трудились над очередным номером газеты.

Костя Обжигалин, человек взыскательный и строгий, обожающий дисциплину и порядок, поднял на меня с укоризной глаза и сказал полюбившуюся ему немецкую фразу:

— Вас ис дас? Почему так поздно?

— Раньше не мог, — оправдывался я. — Не хотелось без статьи Ступакова приходить. А ему, сам знаешь, не до этого было.

— Ну и как? Принес?

— Вот она! Думали они с командиром вдвоем писать, а пришлось одному. Строк сто будет.

— Сто? Вот что значит побыл в деревне. И размах другой. Нет, брат, так дело не пойдет. Больно жирно. А пятьдесят не хочешь? Мы один бой в двадцати строках описали. А тебе пятьдесят оставлено. Вот и укладывайся.

Что возразишь против таких веских доводов? Я засел за узкие полоски бумаги, на которых мы обычно писали оригиналы, и стал вгонять в «прокрустово ложе» корреспонденцию Ступакова.

После пребывания в деревне лесная землянка мне показалась мрачной и неуютной. И деревянные чурки, заменявшие стулья, и холодные нары, покрытые смятой соломой, и жалкий пучок света, тускло пробивавшийся сквозь промерзшее стекло, — все выглядело убого и примитивно. Не было тут ни широких окон, ни скатерти на столе, ни стопочки книг на полке. Но я знал: пройдет день, другой — и все будет по-старому. Снова землянка станет родным домом, самым уютным и самым теплым уголком на земле.

А ведь когда-то в этой землянке чудом размещались все партизаны Славкович и Сошихина. Теснота была ужасная. Спали мы на бревенчатых нарах, построенных в два яруса. Повернуться во время сна на другой бок не было никакой возможности (лежать на спине или животе вообще запрещалось). Перевертывались по согласию всем «обществом», начиная с крайнего. А если кто-либо решался это сделать в одиночку, ему приходилось вылезать в узенький коридор, перевертываться в нем и вновь вползать в уже «заплывшее» место.

Пока Вася Толчишкин делал приправку полос, заметка Ступакова была отправлена в набор. Она, действительно, уложилась в пятьдесят строк, но заняла почти треть первой полосы. Заголовок говорил сам за себя: «Против вчетверо превосходящего врага».

Наконец газета была готова. Мы держали в руках маленькие, сплошь заполненные убористым текстом странички.

К этому времени мы уже знали, что теперь наша газета не была в тылу врага одинокой. Стучал примитивный печатный станок в лесу, у деревни Шепец, под самым Гдовом. Подпольщики Сажин, Зайцев и Ополченный выпускали крохотные, но горячие листки «Гдовского колхозника». В Полновских лесах, у хутора Блянская Мельница, сеял семена правды Петр Соловьев, там рождались боевые номера «Колхозной трибуны». На востоке, в районе Поддорья, выходила газета «Большевистское знамя». Ее творцом был Михаил Абрамов. Под Псковом развертывал свою редакторскую деятельность Виктор Акатов.

Номер у нас вышел боевой, призывный. Газетные странички как бы дышали ненавистью и гневом. Об одном только сожалели мы с Костей Обжигалиным: нельзя было писать про хлебный обоз. Выпустить бы молнию с крупным аншлагом: «Через линию фронта — в Ленинград!» Сколько бы восторга, радости и энергии вызвала она! Но не шумом, а глубокой тайной следовало окружить обоз. Мы не могли сказать о нем ни. слова. И мы молчали.

В нашу землянку часто заходили люди. То появлялся увлеченный сбором экспонатов для музея высокий, сутуловатый Семен Беспрозванный, которого Толчишкин называл за его огромный рост жюльверновским Паганелем. То влетал с эскизом в руках восторженный Саша Блинков, молодой художник, избравший своей мастерской Серболовский лес и партизанскую землянку.

Тут же мне удалось познакомиться и с двумя новыми работниками политотдела. Один — тихий, медлительный, словно утомленный Дмитрий Дербин, бывший заведующий партийным кабинетом в Порхове. Пожимая его вялую, безвольно поданную руку, я подумал: «Неужто у него и характер такой?» Потом мне пришлось убедиться, что это предположение было ошибочным. Дербин оказался настойчивым, волевым партизаном. Второй — живой, кареглазый, мягкий и застенчивый Миша Иванов, в прошлом учитель из Пожеревицкого района. Оба они были назначены инструкторами политотдела.

Мы всегда были рады приходу Павлова. Нам нравился этот влюбленный в жизнь, порывистый и увлекающийся человек.

Вот и сейчас, распахнув дверь, Павлов окинул прищуренным взглядом полутемную землянку и даже присвистнул от удивления.

— Вот это да! — вырвалось у него. —Короли!

— Это за какие ж такие заслуги мы в короли попали? — осведомился Толчишкин.

— За богатство несметное! — пояснил Павлов и указал на тюки с литературой.

И верно: в нашей политотдельской землянке негде было пройти от связок газет, пачек брошюр и журналов.

Никогда газеты не были так дороги, как в те дни, в тылу врага. Свои, родные, прилетевшие на самолете с той стороны!..

Нам, работникам политотдела, было поручено распределять газеты по отрядам и тройкам. Делали мы это с большой аккуратностью, строго по списку, стараясь никого не обидеть. В тройки и в подразделения мы направляли «Правду», «Известия», «Красную Звезду», «Комсомольскую правду», листовки Политуправления Советской Армии и Ленинградского обкома партии, фронтовые газеты и брошюры. Круг наших «подписчиков» все расширялся. На газетных свертках появлялись новые адреса: «Отряд «За власть Советов», «Пятый полк», «Порховское подполье», «Группа Силачева» ...

Не успели мы переброситься с Павловым обычными приветствиями, как за окном послышались голоса:

— Принимай почту!

Мы все как один высыпали на улицу. Каждому хотелось своими руками потрогать доставленный из советского тыла драгоценный груз.

— А завтра как? «Ожидать вас?» —спросил Дербин возницу.

— Не могу знать, — ответил тот. — Дело за погодой.

Вернувшись к своему очагу, мы с Павловым и Обжигалиным уткнулись в свежие газеты.

— Есть новость! — закричал Павлов. — Еще одна наша операция в сводку попала. Читаю:

«Несколько объединенных партизанских отрядов Ленинградской области под руководством товарищей В. и О. на днях совершили внезапное нападение на крупный пункт...»

— Здорово! Опять вся страна узнала, как мы Гитлера чествуем! —подхватил Толчишкин.

— А вы немецкую сводку читали? — спросил Дербин. — Знаете, какие «победы» одержали фашистские парашютисты на Ленинградском фронте? Уму непостижимо! За шесть недель они отразили сто шестьдесят семь большевистских атак. Да не просто отразили, а уничтожили двенадцать советских дивизий.

— Бумага все стерпит, — авторитетно заявил Павлов. — Надо ж Гитлеру как-то свою репутацию поддержать. А то что ж получается: назначил себя главнокомандующим немецкой армией, а успехов никаких. Вот и придумывают.

— Шолохов! — вырвалось у меня, как только я увидел на одной из страниц «Правды» очерк Михаила Шолохова «На юге».

К Шолохову у меня уже тогда была особая любовь. С юных лет, сроднившись с героями его произведений, которые завладели всем моим существом, я внимательно следил по печати за жизнью и работой этого великолепного мастера слова. Однажды решился даже написать ему письмо и теперь носил в полевой сумке, как реликвию, маленький ответ из станицы Вешенской.

Да, громадную роль играло слово писателя на войне. Перед боями, у партизанских костров, вслух читали мы мужественные очерки Николая Тихонова, который рассказывал нам о простых людях Ленинграда. С нетерпением ждали мы гневных выступлений Ильи Эренбурга, рождавших жгучую ненависть к врагу и веру в победу. Полюбились нам и стихи Константина Симонова, они согревали сердца партизан теплом своей задушевной лирики. А проникновенные «Письма к товарищу» Бориса Горбатова! Некоторые партизаны знали их наизусть. Неравнодушен был к ним и комбриг Васильев. Сядет, бывало, в часы досуга на пенек и задумчиво декламирует:

«Товарищ! Сейчас нам прочитали приказ: с рассвета — в бой. Семь часов осталось до рассвета... Давай помечтаем о жизни в смерти...».

Многие очерки и стихи советских писателей вырезались из газет и бережно хранились в потайных карманах партизан или совершали обратный путь на Большую землю. В сотнях писем, вывезенных весной на самолете из тыла врага, были аккуратно вложены газетные вырезки. Один посылал своей любимой рассказ Елены Кононенко «Жена», другой избрал очерк Леонида Соболева «Голубой шарф», третий вкладывал в конверт стих Иосифа Уткина «Если будешь ранен...» или симоновскую песню «Жди меня».

Теперь, когда отстоялись мысли об Отечественной войне, мы можем без всякого преувеличения сказать, что фронтовые очерки, стихи и рассказы советских писателей по силе своего воздействия на человека в те дни стояли на уровне самой большой литературы.

...Просматривая газеты, Миша Иванов наткнулся на речь Черчилля, в которой, хотя и уклончиво, но говорилось о скором открытии второго фронта.

— Читали? — спросил Миша. — Черчилль хочет через Ламанш...

— Хочет, да не вскочит, — грубо отрезал Толчишкин. — Жди от быка молока.

— Да, надежда плохая, — согласился Дербин. — Все тянут. Да оно и удивляться особо нечего. Капиталисты. С первых дней задушить нас хотели. Всю белогвардейскую свору на свое иждивение взяли. А тут— помогать...

— Известно, — нахмурившись, пробасил Павлов. — Они и о мире-то с нами разговаривать не желали. Надейся на таких.

Вместе с газетами самолеты привозили нам множество подарков. С Урала и из Сибири, из Казахстана и Башкирии советские люди посылали в тыл врага ящики печенья и сухарей, коробки чаю и пачки табаку, вышитые кисеты и носовые платки, расчески и трубки. Мы не могли спокойно смотреть на засушенные корочки хлеба, на которых иногда поблескивали льняные семячки (они свидетельствовали о недостатке муки в хозяйстве), на грубоватое, домашней выпечки, печенье, на яркие расцветки кисетов и платков.

В посылки были вложены письма. Старики и дети, мужчины и женщины, вдовы и сироты горячо поздравляли партизан, желая им быстрой победы над ненавистным врагом.

— Из-под самой Пензы письмо, —держа в руках конверт, сказал Павлов. — Из села Никольского. Михаил Моржаков пишет. Семьдесят лет исполнилось человеку. Двух сыновей проводил на фронт. Видно, хороший старик. Такие слова написал!

«Дорогие наши воины! Все вы для меня — сыновья. И примите, прошу вас, мой искренний привет и сердечную благодарность за то, что вы так героически отстаиваете нашу великую державу. Посылаю вам сухарей, табаку, кисет и платок. Желательно получить от вас ответ, хоть несколько слов, и ваш адрес. И еще одна просьба: если есть в чем нужда, то пишите, как домой. Будем помогать, чем можем».

— «Пишите, как домой!» — вслух повторил Павлов и задумался.

Дербин нагнулся над ящиком с печеньем, извлек оттуда сложенную вчетверо записку, прочитал:

«Здравствуйте, дорогие партизаны! Пишет вам ученица четвертого класса из села Бавлы Татарской республики. Папа мой убит на фронте, и мне больше послать некому. Посылаю вам свои сухари, которые я каждый день копила для вас...».

Мы читали эти письма и всякий раз убеждались, насколько прочно и нерасторжимо братство наших людей.

Особой популярностью среди партизан пользовался заветный клетчатый мешочек с письмами от родных. Когда он впервые появился в нашем лагере, радости не было границ. Белые, синие и розовые конверты, кустарные треугольники приносили вести от людей дорогих и близких, от тех, кого часто считали мы уже погибшими на дорогах войны.

На конвертах мелькал один и тот же адрес: «Действующая армия. Полевая почта 557, почтовый ящик 24, Алексею Алексеевичу Тужикову». Далее следовала фамилия партизана, кому посылалось письмо. Как будто Тужиков являлся хозяином огромного военного дома, в котором было множество непронумерованных комнат.

Такая конспирация партизанского адреса доставляла Тужикову много хлопот. Писем приходило много, до двухсот в день. Люди спрашивали о судьбе своих родных и близких, находящихся в тылу врага. Как им было ответить, если судьба многих оставалась неизвестной даже для партизан?

Нередко, перебирая письма, переживали мы и горькие минуты. Не всем адресатам удавалось вручить эти простые послания, таившие в себе неизменную надежду на близкую встречу, на ответ. Как часто раздавалось короткое глухое слово: «Убит».

На этот раз среди писем мы обнаружили толстую бандероль — перевязанную бечевкой книгу. Нам не терпелось заглянуть внутрь бандероли. Хотелось узнать, какую же это книгу получит наш счастливый товарищ. К нашему разочарованию, в книге оказались только обложка и поля. «Середина» ее была аккуратно вырезана и заполнена табаком.

— Вот так книга: два листа, а середка пуста, — балагурил Толчишкин. —Это не книга, а кукиш да фига.

Чья-то заботливая жена допустила непоправимую ошибку. Достать табак в тылу врага было не так уж трудно. А вот добыть интересную книгу — почти невозможно.

Многие письма были адресованы местным жителям. Их писали отцы, сыновья и братья, сражающиеся на фронте. Партизаны разносили эти письма по домам.

— Вот так вражеский тыл! — восторгались жители. — Можно в Москву письмо написать и ответ получить. Хорошо работает наша авиация!

Вместе с другими перебирал и я свежую почту, но ни одного письма от родных мне не поступало. Я долго не знал, где находится моя жена. Выехала она из Славкович в самом начале июля сорок первого года, буквально за два дня до прихода в поселок немцев. Путь ее лежал на восток. Валдай, Боровичи, Пестово... Дальше след терялся. Где-то она? Жива ли? Ждет ли?

Только к весне, через третьи руки дошла до меня весть о том, что жена будто бы проживает где-то в Тугулымском районе Свердловской области. Расстояние испугало меня. Я достал из полевой сумки подобранную в одной из деревень небольшую карту мира, пристально вглядывался в незнакомые мне сплетения дорог на северо-востоке страны, но так и не смог отыскать на ней Тугулымского района. Потом, смирившись с дальностью расстояния, я с нетерпением стал ждать писем. Но письма не приходили.

Как это было тяжело — не получать вестей от любимой, когда до крайности обострены чувства, когда от легкого прикосновения готова, подобно струне скрипки, зазвенеть, а иногда зарыдать душа. А не дай бог, если закрадывалось сомнение. Тогда совсем нехорошо. Засосет у партизана в груди, не спит он, бедняга, по ночам, ворочается на нарах, курит без конца...

Вот и сейчас, словно угадывая настроение некоторых из нас, Вася Толчишкин громко продекламировал:

Жди меня — и я вернусь,   Только очень жди...

— Ждут они там! — нервно и сердито выкрикнул молчавший до сих пор председатель сельсовета Дмитрий Богданов, о присутствии которого многие из нас почти забыли, — он так тихо и безучастно сидел в уголке землянки, что даже к письмам не проявлял никакого интереса.

Все знали Богданова как человека ревнивого, остро и болезненно переживающего отрыв от семьи. Его раздражало всякое упоминание о супружеской неверности.

Письма жены он бережно хранил в полевой сумке. Даже в тревожные дни января, когда враг оказался вблизи вверенного ему сельсовета, Дмитрий не расстался с дорогими для него листками. Придя в лагерь, он выбрал подходящее, на его взгляд, место и закопал в слабо промерзшую болотную землю бутылку с письмами. Об этом знали немногие.

— Слушай! — повернул к Богданову удивленное лицо Толчишкин и поднял свои рыжеватые выцветшие брови. — Богданов, богом данный человек. Ты никак язык проглотил? Три часа молчал. Да при твоем характере за это можно и орден дать. Или письмо от жены получил? Успокоился?

— Лучше б не получал! — процедил сквозь зубы Богданов и отвернулся.

— Эх, опять не в духе, — развел руками Толчишкин, начиная с удовольствием входить в свою роль. — Вот и угоди на такого. Письма нет — плохо, написали — еще хуже. Ну что молчишь? Чего тебе твоя Дульцинея-то пишет?

— У него тяжелый случай, не приставай, — стараясь быть серьезным, сказал Павел Усенко. — Трагедия. Жена с кем-то на вечере потанцевала.

— Ну? — румяное лицо Васи приняло насмешливо сокрушенный вид. —Потанцевала? При живом-то муже? И война нипочем? Женщины, женщины! И кто только вас выдумал!

— Но душа-то у нее есть? —закипая, проронил Богданов.

— Что душа? У каждой женщины пятьдесят душ. В один день разными пользуется. Утром — одна душа, в обед — другая...

В груди Богданова пылал костер. Зарево расплывалось по всему лицу, окрашивая кончики ушей. Толчишкин безжалостно плескал в огонь горючее. Наконец Богданов не выдержал.

— Да перестань ты зубы скалить! — закричал он, сжимая кулаки и порывисто вскакивая с места.

— Язык Васин — на все согласен, могу и замолчать, — сострил Толчишкин. —А ты чего вскочил, как будто под тебя два электропровода подвели? Ишь, Отелло какой выискался. Шекспира хочет перещеголять. Ну что же, старайся. После войны находка для театра. Готовый образ.

— Тебе только смешки да шутки. А тут собственная жена забыла, как мужа звать. В письме Петькой называет... Это понять надо.

— А я что тебе говорю? — не унимался Вася. — У женщины память до порога: переступила и забыла. Жена-то, небось, красивая? Иначе б не сохнул так. А красивые все такие. Непостоянные. Про них даже в песнях поют: «Сердце красавицы склонно к измене». Слыхал, небось?..

И бог его знает — с целью или совсем случайно, но только Толчишкин завел патефон и поставил именно ту пластинку, в которой воспевалась Любушка (можно было подумать — жена Богданова, ее тоже Любой звали). Жиденький тенорок на ускоренных оборотах патефона пел насмешливо, дразня и без того взвинченного партизана:

Люба, Любушка,   Любушка-голубушка.   Сердцу любо   Любушку любить...

Богданов рванулся с места, ударил кулаком по диску патефона и выбежал за дверь. Пластинка сухо хрустнула и разлетелась на части.

— Вот черт! Что он делает? — поморщился Павлов.

Обжигалин строго посмотрел на Васю и прикрикнул:

— Тебе что, надоело на свободе ходить? Гауптвахты захотел? Ты зачем на нервах играешь? Иди поправляй дело. Мало ли какая дурь в голову зайдет.

Толчишкин, только теперь понявший неуместность своих шуток, торопливо натянул шапку и поспешил за Богдановым.

Вернулись они минут через десять. Дмитрий нес в руках запорошенную снегом бутылку. Вася шел следом.

— Никак мировую распили? — не удержался Дербин, но тут же прикусил язык, увидев настойчивое подмигивание Толчишкина.

Вынув перочинный нож, Богданов откупорил штопором отпотевший сосуд и стал вынимать из горлышка листки бумаги.

— Ты чего это, Дмитрий Алексеевич? Никак колдуешь? — мягко, заискивающе спрашивал Вася, хотя сам уже начинал догадываться, в чем тут дело.

Горлышко в бутылке было узким, и письма извлекались из нее туго. Богданов вышел за порог, стукнул бутылкой о камень, так что она разлетелась на мелкие стеклышки, и поднес к печке весь сверток.

— Дорогой мой, ты что разошелся, — юлил вокруг него Вася. — И как только тебя жена любит. О своей подруге и такую чушь подумал. А она там ждет, ночей не спит...

— Не спала бы, так знала, как мужа своего звать. Петя!

— Подожди, не горячись. А кто такой Петя? Сына твоего как зовут?

— Петрушей... — не прерывая своего занятия, ответил Богданов.

— Петькой? Так чего ж ты, голова садовая, на жену насыпался? Понятия не хватило. Да она же тебя именем сына назвала. Ну? Писала письмо, а тут сынишка сбоку крутится, мешает. Она его и так и этак. «Петя, подожди», «Петя, поиграй». Говорила, говорила, да и написала в письме — Петя.

— А может быть, и вправду... — выпрямился Богданов и с надеждой посмотрел на Толчишкина.

— Не может быть, а наверняка так. Фома ты неверный. А еще любящим мужем себя считает. Такого простого дела не понял. Оскорбил женщину ни за что, ни про что, — приговаривал Вася, помогая Богданову вытаскивать из печки уже затлевшие письма жены. Свернутые в тугой комок, они чуть-чуть обгорели, но не воспламенились.

Мы делали вид, что ничего не видим и не слышим. Обстановка в землянке разрядилась.

Терпеливо молчавший до сих пор Павлов кивком головы подозвал Богданова, усадил его рядом с собой и, положив ему на плечо руку, сказал:

— Слушай, Алексеич. Зачем ты себя на такие мелочи тратишь, душу свою терзаешь? Разве для этого тебя природа умом наделила? Подумаешь, проблема — с ревностью не совладать. Ты не обижайся, я тебе любя говорю. Надо верить в человека, а не придираться к нему, видеть в нем самое высокое, светлое, красивое, радоваться его богатству и самому не опускаться до позорной низости. Это не мои слова. Об этом все великие люди говорили.

Павлов еще ближе придвинулся к Богданову, достал из потайного кармана свой заветный блокнотик и, перейдя почти на шепот, продолжал:

— Слушай, здесь у меня книжечка есть. В ней много разной мудрости собрано. Давай заглянем. Вот смотри, что Дзержинский о любви сказал: «Любовь — творец всего доброго, возвышенного, сильного, теплого и светлого». Лучше не скажешь, верно? А ведь и на самом деле так. Когда любовь проникает в душу, она делает человека сильным, возвышает его. Это — настоящая, большая любовь. Она, как жизнь, дается нам один раз. И надо дорожить ею, беречь ее. Такая любовь делает человека счастливым. В любой обстановке. И даже на войне...

Как знать, сколько бы продолжался этот мудрый, любовно философский разговор, если бы в землянку не вошел патруль и не доложил:

— Товарищ Богданов! Срочно в штаб, на совещание!

Не успела закрыться за Богдановым дверь, как порог землянки переступил Иван Антонович Шматов. В руках он держал пухлый трофейный портфель, полный свежих материалов для газеты. Шматов приехал выпускать первый номер своего «Дновца». Глухота у него прошла: газета действительно «излечила» его.

Шматов был практичнее и организованнее нас с Костей. Он не только вел дневник, но и готовил его к печати. И не напрасно. Через год в Ленинграде вышла его книжка: «Год борьбы в тылу врага».

— Добрый день, земляки! — гаркнул Иван Антонович и, скинув с плеча автомат, полез обниматься. Мы были искренне рады приходу своего боевого товарища.

На этот раз Шматов приехал не один. Он привез наборщика Васю Скипидарова. Знакомя нас с новым работником полиграфии, Шматов с гордостью сказал:

— Командир свинцовой армии. Одной рукой может все ваши газеты набрать.

Сообщение насчет «одной руки» было явно преувеличенным, но наборщиком Скипидаров оказался незаурядным.

Вася Толчишкин смерил своего коллегу с ног до головы пристальным взглядом и со свойственной ему шутливой манерой дал наборщику совсем иную характеристику:

— По всему видно — трудяга-парень. Ему где бы ни работать, лишь бы не работать. А уж если работать, то не покладая рук.

Скипидарова смутила такая оценка. Он хотел было возразить, но Толчишкин не дал ему вымолвить слова.

— Помолчи. Ты здесь гость, а я хозяин. Еще не то будет. Надо же мне на ком-то свой язык точить? Немцев тут нет, не разгуляешься. А с редакторами связываться опасно. Это все равно, что против ветра плевать: в себя же и попадешь. Вот и буду упражняться на вашем брате. Ты лучше скажи: какой тебе был резон из гвардии идти в гарнизон? Сам захотел? Знаешь, тут какая трудная обстановка? Два часа работы да шесть часов ругать будут — вот тебе и восьмичасовой рабочий день.

В нашей землянке имелась теперь собственная «редакционная» канцелярия. Шматов заинтересовался ею. Он долго просматривал стопки свежих брошюр, брал лежащие на полке потрепанные книги, аккуратно подшитые партизанские и московские газеты, оригиналы заметок.

Однажды совсем случайно мы нашли под оттаявшей елкой кем-то спрятанную связку чистых тетрадей. Эта находка помогла нам возобновить старую журналистскую привычку — брать на карандаш все примечательное в жизни. На обложках тетрадей красовались оригинальные надписи. В них изощрялся Вася Толчишкин. Тетрадь, в которую мы заносили выдержки из фашистских листовок и газет, он озаглавил так: «Собака лает, ветер носит». Письма гитлеровских солдат и офицеров получили еще более выразительное название: «Заметки с того света».

У Васи на этот счет была неплохая практика. Еще до войны, желая напомнить одному работнику о том, что тот ничего не решает сам, все ждет указаний сверху, Вася приготовил ему специальную обложку для директив. Он взял «Папку для бумаг» и снял в последнем слове крайние буквы. Как же был удивлен руководящий работник, когда, придя на службу, увидел на своем столе «Папку для ума»!

Нечто подобное Вася проделал и на этот раз, с той только разницей, что в слове «бумаг» он снял не крайние, а внутренние буквы. Получилось довольно неблагозвучное сочетание: «Папка для Б. Г».

— Как это понимать? —спросил, недоумевая, Шматов.

— Очень просто, — пояснил Вася. — Заглянешь внутрь и догадаешься, что там. Фашистские сообщения с фронта. Ну вот. «Папка для брехни Геббельса». Коротко и ясно.

— Позволь. А кто же у вас переводом занимается? Все немецкие документы по-русски изложены.

— Отстаешь от жизни, Антоныч. У нас, брат ты мой, своя переводчица есть. Из-под самой Риги. Не переводчица, а загляденье. Такая девчушка — семерым игрушка, а кому-нибудь одному достанется.

Вася Толчишкин говорил о Зельме Фишман, нашей бессменной переводчице. Это была невысокая, полная девушка-латышка, с наивным детским лицом и робким взглядом грустных глаз. Тому, кто ее видел впервые, она казалась подростком.

Зельма попала к партизанам в самом начале войны. По поручению комсомола она вместе с подругой Лизой занималась эвакуацией детского сада из Риги. Их путь лежал через Дедовичский район. Здесь к тому времени уже формировались первые партизанские отряды. Когда все двести мальчиков и девочек были благополучно отправлены в глубинные районы страны, Зельма и Лиза стали настойчиво проситься в партизанский отряд. Просьба их была удовлетворена.

Девушки из Латвии быстро вошли в партизанскую семью. Особо ценным работником оказалась Зельма. Она отлично знала немецкий язык и прочно утвердилась переводчицей нашей бригады.

— С любого языка переводит без запинки, — продолжал хвалиться Вася. — Вот только с псковским не в ладах, сбивается.

— А разве и такой язык есть? — шутливо спросил Шматов.

— А как же! Знаешь, как скобари разговаривают? От Опоцки две верстоцки, и в боцок один скацок. Попробуй переведи.

Зельма действительно не знала многих просторечных слов. Шутники-радисты, в землянке которых жила Зельма, намеренно стали употреблять всевозможные народные выражения, вводя в заблуждение переводчицу.

— Ты же не знаешь законов физики, — сказал однажды радист Костя Шепелев своему напарнику Веселову. — Ты, Коля, пентюх в этом деле!

Поняв по-своему это слово, Зельма решила, что всякого, кто в чем-нибудь не осведомлен, называют пентюхом.

Как-то перед очередным допросом взятого в плен немца комбриг, узнав, что пленный владеет русским языком, сказал Зельме:

— Я сам допрошу пленного, без переводчика.

Каково же было удивление Васильева, когда Зельма, эта робкая, застенчивая девушка, глядя ему прямо в глаза, спокойно и поучительно сказала:

— Николай Григорьевич, вы же пентюх. Как же вы будете допрашивать немца?

— Вот какая у нас переводчица! — закончил свой рассказ Толчишкин, и, словно по его сигналу, в дверях появилась Зельма..

Увидев в землянке много людей, переводчица смутилась. Растерянно поглядывая по сторонам, она не знала, с чего начать свой разговор.

— А ты посмелее, — пришел ей на помощь Вася. — Когда я в землянке — никого не бойся. Я уже всем объявил, что ты — моя симпатия, я к тебе неравнодушен, ты — тоже.

Зельма смутилась еще больше. Она и в самом деле кому-то симпатизировала в нашей землянке, но, как мы догадывались, вовсе не Толчишкину. Сейчас Зельма робко подошла к Косте Обжигалину и подала ему какой-то текст.

— Немецкие письма переводила. Есть очень любопытные. Одно вам принесла. Может быть, для газеты подойдет?

— Сейчас посмотрим.

Костя развернул лист бумаги и стал читать вслух. Это было письмо убитого партизанами немецкого солдата Ганса Гафакера. Вот что он писал:

«...Уже несколько недель мы находимся в самом партизанском крае...»

— Прихвастнул фашист, — не утерпел Толчишкин. —Не в крае, а где-то около. В край-то он только мертвым попал.

— А ты не перебивай, — строго посмотрел на него Костя и продолжал:

«В нашей роте уже довольно много потерь. Это все же сильно подавляет, так что для других мыслей нет места... Многие из товарищей, которые со мной тогда выехали, уже мертвые или ранены. Расскажи матери, что я нахожусь недалеко от Ленинграда. Если со мной что-нибудь случится, чтобы она была подготовлена. Я это должен писать потому, что мы ведем самую ужасную войну из всех войн. Лучше быть на самом фронте, чем здесь. Там я знаю, что в таком-то расстоянии находится враг. Здесь он — всюду, вокруг нас. Из-за каждого укрытия нас выслеживают партизаны. Едем и... вдруг раздается несколько выстрелов. Обыкновенно эти выстрелы попадают...»

- Ну, как, ребята, подойдет? —оторвавшись от бумаги, спросил Костя.

— Вполне! — зашумели обитатели землянки. — Видишь, какую характеристику заработали.

— Спасибо, Зельма, — поблагодарил Обжигалин. — А теперь — садись с нами обедать.

— Нет, нет, что вы. Я сыта, — замахала руками Зельма и скрылась за дверью.

Перед обедом Дмитрий Дербин наизусть прочитал нам несколько стихов известных поэтов и отрывки из горьковского «Проходимца». Память у него была изумительная.

В эти дни стол наш был небогат. Сказывалась отдаленность от продовольственной базы. К обеду нам полагалось две-три луковицы. Мы разрезали их на мелкие части и бросали в гороховый суп. Ели все из одной чашки. Супом обед начинался, супом и заканчивался. Напоследок нам выдавали по две желтые таблетки витамина. Отвыкнув за последнее время от такого скудного питания, Иван Шматов заявил:

— Хватит. Буду ходить к вам со своим хлебом и мясом. С вашей едой ноги протянешь. Лук, чеснок — одна горечь. Еще бы хрену достали.

— Хрену нет, весь вышел, — пояснил Толчишкин. — Его вчера Константин Петрович в разговоре со мной часто употреблял...

Во время обеда к нам завернул скульптор Лука Барбаш — непременный член нашей дружной лагерной семьи. Прервав свое любимое занятие — резьбу по дереву, — он теперь выступал в роли партизанского кладовщика. Особенно много хлопот доставляло ему вооружение.

Из советского тыла нам присылали все новые и новые виды оружия. Уже давно забылись те времена, когда партизаны воевали только с одними винтовками да немецкими карабинами. Автоматы и пулеметы, противотанковые ружья и гранаты, минометы и пушки — целый арсенал отечественного и трофейного оружия находился в руках партизан.

При разгрузке самолетов никто не спрашивал о сухарях или консервах. Все с восторгом смотрели на цинковые патронные ящики и новенькие автоматы. При раздаче боеприпасов то и дело слышалось:

— Товарищ комиссар, а меня не забыли? Дали бы патрончиков побольше.

— И мне тоже. Я ведь в бою почти все патроны расстрелял.

«Разбогатевший» Барбаш купцом ходил по партизанскому лагерю.Но ему досталось немало вынести на своих плечах в эти дни. Двое суток кладовщик не спал вовсе. Временами он терял способность соображать.

К нам в землянку Барбаш пришел вместе с интендантом дновского отряда. Считая, что дновцам выдано все необходимое, он решил передохнуть. Но интендант требовал еще десять патронов к противотанковому ружью. Выдача этих патронов оказалась выше сил Барбаша. Сон сковал его волю.

Сидя на нарах, Лука, словно в полусне, выслушивал просьбу и тут же закрывал глаза. Его будили.

— А? Что? — бормотал он.

— Патроны мне, понимаешь?

— Сколько?

— Десять штук.

— Хорошо, сейчас.

Веки наливались свинцом, глаза снова закрывались, голова падала на плечо. Потом Барбаш просыпался, поднимал кисти рук с растопыренными пальцами и снова повторял:

— Патронов? Десять? Одну минуту...

Так они сидели друг против друга и не могли договориться, пока не вмешался Толчишкин. Подойдя к Барбашу с кружкой в руках, Вася плеснул ему в лицо холодной водой. Кладовщик тотчас же пришел в себя.

После обеда кинооператор Борис Шер запечатлел на кинопленку наш братский союз трех редакторов, затем работников политотдела, включая в их число и нашего конюха, поскольку он ухаживал за политотдельским конем.

— А теперь, братцы, за работу! —сказал Обжигалин. — Отдохнули и хватит. Дел по горло.

— Верно. И мой отпуск кончился. Полдня было дано на передышку, — заторопился Павлов и вышел на улицу.

В это время в переполненной бригадной землянке, куда направился разведчик, говорили как раз о нем. И не кто-нибудь, а сам комбриг.

— На Павлова я полагаюсь как на самого себя. Выбор сделан правильно. Этот не подведет. Безотказная душа. Смелый, быстрый, энергичный. Живой, как ртуть. И голова на плечах свежая. Да вот он и сам, кстати. Заходи, заходи. Как настроение? Хочешь прогуляться на Большую землю?

— На Большую землю? А здесь разве я стал не нужен? — обиделся Павлов.

— Очень нужен. А кто будет обоз сопровождать?

— А-а-а! —просиял разведчик. — С обозом... Если доверите — готов хоть сию минуту.

— Доверим, товарищи? «Человек вроде надежный», —полушутливо сказал Васильев.

— Какой же тут может быть разговор! — зашумели партизаны.

— По Сеньке и шапка!

— Лучшего разведчика не найдем! — решительно заявил Рачков. — Сюда можно послать только его.

Павлов благодарно улыбнулся командиру полка. А потом подумал: «Уж не таятся ли в этой настойчивой поддержке Рачкова и личные мотивы? Возможно, командиру полка выгодно, чтобы меня отослали куда-нибудь подальше. Может быть, он рассчитывает на то, что комбриг разрешит ему принимать донесения от Людмилы...»

— Можешь подбирать людей, — продолжал Васильев, обращаясь к Павлову.

«Вот бы Людмилу с собой!» — мелькнула у Ивана мысль, но он тут же отогнал ее.

— Человек пятнадцать, не больше. Я уже отдал приказ третьему полку, чтобы разведали местность вплоть до линии фронта. Выполнили, Рачков?

— Так точно. Я выделил отряд во главе с Харченко. Завтра он принесет исчерпывающие данные.

— Хорошо. С разведкой все ясно. Идем дальше. Отправлять будем, конечно, на лошадях. Здесь не может быть двух мнений. А кто подводчики? Партизаны или колхозники?

— Я считаю, нам нет никакого смысла посылать подводчиками партизан, — твердо сказал Алексей Асмолов и посмотрел в сторону Поруценко. — Для чего мы будем отрывать от боевых дел свыше двухсот бойцов, когда это с успехом могут взять на себя жители края? Не думаю, чтобы они отказали нам в этом.

— Одобряю! — поддержал Орлов.

— Предложение правильное, — согласился Поруценко. — Но довольно сложное. До сих пор люди отдавали нам продукты, а теперь они должны будут ехать сами, на своих лошадях да через линию фронта... Это не так просто.

— А ты не усложняй, — поправил его Васильев. — Сегодня же пошли гонцов по всем деревням, поручи председателям колхозов выделить подводчиков и лошадей. Вот и все.

— А как поступим с письмами в Кремль? «Сейчас пошлем или после?» —спросила Петрова.

— Мое мнение — отослать их чуть позже, — предложил Орлов. — Зачем лишать людей права подписать эти, документы? Пусть еще денек-другой походят по рукам.

— Ладно, пошлем позже, — согласился Васильев. — Кстати, комиссар, подготовь текст радиограммы в Ленинград. Надо сообщить штабу об итогах сбора продуктов. Что касается дальнейших дел, я думаю, мы соберемся завтра, после возвращения разведки. Тогда уж определим исходный рубеж и разработаем маршрут. Нет возражений?

— А все-таки поговорить об этом следовало бы и сегодня, — предложил Асмолов. — У меня есть некоторые соображения.

— Хорошо. Послушаем.

Павлов привычным жестом закинул назад свисавшую на лоб прядь волос, сел рядом с Петровой и приготовился слушать. В землянке было полутемно. Только теперь Павлов разглядел всех собравшихся. Рядом с ним оказался незнакомый ему человек. Это был уже немолодой, но плотный, коренастый мужчина с большими немигающими глазами.

— Кто это? —тихо спросил Павлов у Петровой.

— Начальник обоза Федор Потапов.

Тем временем Асмолов излагал свой план.

— Я убежден, — говорил он, как всегда, взвешивая каждое слово, — что наиболее слабым звеном на нашем фронте следует считать участок между Поддорьем и Холмом. После того как наши войска окружили шестнадцатую немецкую армию, здесь образовались переломы фронтовой линии. Это выгодно для нас. Вряд ли немцам удалось вновь создать сплошную укрепленную полосу. Правда, они отрицают окружение шестнадцатой армии, делают неуклюжую попытку опровергнуть наше сообщение. Они считают, что эта армия по-прежнему занимает весь участок фронта от Новгорода до озера Селигер. Более того, немцы уверяют, что окружены не они, а русские. Вы не слышали передачи берлинского радио о крупном успехе германских войск в районе озера Ильмень? Там утверждалось, что полностью окружена и уничтожена наша седьмая гвардейская дивизия. Видимо, одной дивизии немцам показалось мало, так они перечислили по номерам еще несколько наших разгромленных частей. Но это все — очередная ложь. Нам к этому не привыкать. Фашистская армия зажата в кольцо, и это облегчает наше положение.

Асмолов не спеша вынул спички, зажег трубку и продолжал:

— Но об одном нельзя забывать. Нашему обозу придется, по существу, преодолевать две линии. Сначала ту, которую немцы образовали вокруг края, а потом настоящую, фронтовую. Самое сложное, конечно, — пересечь шоссейную дорогу Холм—Старая Русса. Там наверняка фашисты понастроили дзотов. Если бы пешие — другое дело А ведь здесь обоз! Да еще, наверно, сотни в две подвод. Тут один скрип снега за несколько верст будет слышен.

:— Возможно, придется с боем прорывать линию фронта, — сказал Орлов.

— А что? На это и надо рассчитывать, — живо поддержал комбриг. — Так и давайте готовиться. Головай! Заготовь приказ отряду имени Бундзена. Пусть выделит в распоряжение начальника обоза человек шестьдесят вооруженных партизан. Там много людей из Белебелковского района, они хорошо знают места, по которым будет двигаться обоз. А остальных даст тройка. У вас же есть отряды народного ополчения? Вот и подберите сотню колхозников.

— Я считаю, что надо разработать план возможного прорыва линии фронта, — вновь заговорил Асмолов. — Так будет надежнее.

— А связи у нас с обозом не будет? —спросила Петрова— Вот бы рацию установить. Каждый день знали бы его судьбу.

— Это пока что твоя фантазия, Мартыновна, — улыбнулся комбриг. — Рация-то у нас всего одна. Пополам не разломишь.

— А вы заметили, как подозрительно залетали фашистские самолеты? —спросил Рачков. — Как бы они не напортили нам. Надо спешить.

— Вот и давайте спешить. Поговорили — и хватит. По домам! — скомандовал комбриг.

Совещание закончилось. Работники тройки покинули землянку. В ней остались Асмолов, Васильев, Орлов, Рачков, Павлов и Головай. Возобновились прерванные совещанием боевые доклады и донесения. В штаб непрерывно заходили люди — связисты, радисты, командиры.

Щеголяя офицерской выправкой, вошел командир отряда «Ворошиловец» Артемьев. Кадровый офицер, прослуживший несколько лет в рядах Советской Армии, он любил военное дело.

— Командир полка поручил мне лично доложить вам о проведенной операции у Яссок, — не заметив Рачкова, отрапортовал Артемьев. — Налет на карателей сделан удачно. В этом районе фашистов больше нет.

Вслед за командиром вошел высокий и чубатый комиссар отряда Григорий Рябков.

— Ну, а вы что скажете? —обратился к нему Васильев. — Как вы оцениваете положение на вашем участке?

— Сейчас лучше. Нам удалось установить связь с восьмой гвардейской дивизией имени Панфилова. Взаимно помогаем друг другу разведкой.

— Это хорошо. А что слышно от соседей?

— Вчера группа партизан из отряда Бундзена захватила фашистский транспортный самолет. Он там сделал вынужденную посадку. Весь экипаж сдался в плен. Отряд готовится налететь на Белебелку. Близко к нему подошли советские войска.

— Ясно. В ближайшие дни особо строго следите за врагом. Пятого числа будем отправлять обоз. Надо обеспечить проезд.

—- Есть, товарищ комбриг!

Павлов, спокойно слушавший доклады о боевых делах, и не перестававший думать о предстоящем далеком походе, вдруг встрепенулся. Его словно подхлестнули слова комбрига о дне выезда обоза. От волнения даже румянец выступил на щеках разведчика. «Как пятого? Почему не позже?»

— Николай Григорьевич! Разве пятого поедет обоз?

— Да. А что?

— А... шестого нельзя? — Павлов в смущении и нерешительности гладил ствол автомата.

— Это почему ж? Число не счастливое? — спрятал улыбку Васильев, догадываясь о причине волнения разведчика: ведь шестого должна прийти для связи Людмила. — Нет. Нельзя, дорогой. Так можно обоз погубить. Видел, как авиация нервничает? Тут каждый день дорог. А насчет... — Комбриг замялся. — Ты не волнуйся. Встретишься потом. Так даже лучше.

В груди у Павлова стало тесно. «Догадался ведь», — подумал он и поднял на комбрига заблестевшие глаза.

— Спасибо, — только и мог он сказать в ответ.

— А сейчас — спокойной ночи! — закончил комбриг.

Разве могла быть спокойной эта ночь для Ивана Павлова! Скоро в путь! С обозом. Пробивать дорогу через фронт!

Заложив за голову руки, Павлов долго лежал на нарах, не закрывая глаз. В воображении он видел себя верхом на коне, впереди длинной вереницы подвод, движущейся на восток, к линии фронта. И лишь одна неотвязчивая мысль омрачала его настроение: а жаль все-таки, что решили выезжать пятого, а не шестого.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

В ВОЗДУХЕ «МЕССЕРШМИТТЫ»

Ранним утром по снежным улицам Круглова промчалось несколько всадников. Первое время они держались вместе, но как только достигли развилки дорог, — рассыпались в разные стороны. Это были связные тройки. Они повезли распоряжение председателям колхозов и сельсоветов — немедленно выделить подводчиков для сопровождения хлебного обоза в Ленинград.

В деревню Острый Камень собралась выехать сама Екатерина Петрова. Здесь предстояло не только назначить подводчиков, но и найти достойную замену председателю колхоза Миронову, которого решено было на длительное время отозвать в тройку. Заложив в сани лошадь и усевшись поудобнее на заваленное сеном сиденье, Екатерина отправилась в путь.

Погода была ясная, солнечная. Шустрая лошадка бойко бежала по утоптанному снегу. Над ее потной спиной клубилось облачко пара.

Петрова не ускоряла бега коня. Уроженка севера, она любила суровую зимнюю природу. И особенно лес. И, когда поравнялась с первыми деревьями, сверкавшими на солнце блестками инея, даже улыбнулась. Так приятно было в такое чистое, прозрачное утро оказаться в лесу. Он всегда успокаивал ее, возвращал к дням юности, проведенной в лесистой Карелии.

«Кто не бывал зимой в лесу и не видел деревьев в снегу, тот не знает всей прелести нашей природы, не знает зимней красоты севера», — подумала Петрова и обернулась. Ее нагонял верховой. И хотя тревожиться не было оснований — местность эта находилась под охраной партизан, — рука ее невольно потянулась к автомату. А вдруг — чужой?

— Екатерина Мартыновна! Куда же это вы? —с трудом сдерживая коня, окликнул Петрову всадник, в котором она сразу узнала разведчика Володю Узорова. — Не в Острый ли Камень?

— Угадал. А ты?

— Тоже туда.

— По заданию?

— Да нет, по личному делу. Меня с обозом ехать назначили. А там — друзья. Проститься надо...

Узоров едва сдерживал разгоряченную лошадь. Она жарко дышала, лязгала удилами, все время порываясь перейти на прежний аллюр. Разведчик не решался обгонять Петрову. Она заметила это и посоветовала ему:

— Поезжай вперед, Володя. Я одна доберусь. Ты же торопишься?

— Верно, Мартыновна, тороплюсь. Пять часов отвели. Надо уложиться.

Лошадь, подстегнутая плетью, с места взяла в карьер и понеслась крупной рысью по лесной дороге, взбивая копытами снежную пыль. Разведчик скрылся за поворотом.

А вскоре он уже шагал вдоль села, удивляясь тому, что его нигде не остановил часовой. В Остром Камне, как известно, стоял штаб третьего полка. В охране этого штаба находились близкие Володины друзья — небезызвестные нам «самодеятельные артисты» Петр Арсеньев и Дмитрий Ростков. Узы дружбы их связывали со школьной скамьи.

Но не только к друзьям-партизанам стремилось сердце Узорова. С некоторых пор, бывая в Остром Камне, разведчик обязательно находил время забежать в избу-читальню.

Можно было подумать, что у него появилась какая-то особая страсть к литературе. Однако главная причина была не в этом. Володе давно уже нравилась заведующая избой-читальней Нина Сафонова, смуглая, похожая на цыганку девушка с красивым разлетом бровей и веселыми ямками на щеках. Да и беседы у них носили своеобразный характер. Обычно Нина рассказывала разведчику содержание какой-нибудь книги, главным образом про любовь, а Володя, от природы неразговорчивый, смотрел в ее глаза и молчал.

Сейчас Узоров направился прямо в избу-читальню. Каково же было его удивление, когда он, подойдя к дому, явственно расслышал доносившиеся оттуда знакомые голоса друзей. «Словно специально собрались», — подумал Володя и распахнул дверь.

— Привет разведчику! — бросился навстречу Узорову Митя Ростков и крепко сжал его в своих объятиях. — Садись, рассказывай, с чем пожаловал.

— Подожди, дай мне поздороваться, — решительно отстранил его Петя Арсеньев и тоже, по обычаю, обнял Друга.

Нина стояла в стороне в своей неизменной кубанке с красной ленточкой наискосок и в гимнастерке защитного цвета. Скрывая охватившее ее волнение, она протянула Володе руку.

— Ребята, давно у вас такая благодать? —спросил Володя, садясь на скамейку. — Ни поста, ни патруля... Приходи, кому не лень.

— А мы не боимся, — шутливо ответил Митя. — У нас союз с карателями заключен. Перемирие. Они нас не трогают, и мы их тоже. Кто кого пересидит...

— Слушай ты его, он тебе наговорит, что и за пазуху не уберешь, — вмешался Петя. — Переезжаем отсюда, понял? Через час и мы снимемся с якоря. В Плещевку едем.

— А ты, Петро, каким-то строгим стал, вроде и на себя не похож, — присматриваясь к Арсеньеву, проговорил Володя.

— Вот что значит разведчик, сразу заметил! — весело подхватил Митя. — Да он же теперь начальник, милый ты мой, отделением командует. А начальники разве могут свои чувства открыто проявлять? Должность не позволяет. Он и на меня-то как на подчиненное лицо глядит. Ох, уж эти командные посты! Портят они людей ни за что ни про что. Был человек, как и все. Бывало, идет по дороге, увидит, обойма валяется или подсумок лежит — наклонится, подымет. А теперь — шабаш. Вызовет меня и прикажет: «Марш, подними обойму на дороге!» Вот я и подымаю...

— Вот что, ребята, — взяв друзей за плечи, начал Володя. — Шутки шутками, а времени у меня осталось немного, самого главного-то я вам еще и не сказал. Только уговор — никому не звука. Послезавтра обоз отправится, слышали? Я тоже еду...

В комнате что-то звякнуло. Парни обернулись. У окна Нина собирала стеклышки разбитого стакана, выпавшего из ее рук.

— Хорошая примета! — весело заметил Митя. — Удачная дорога будет. А ты не брешешь? — недоверчиво спросил он Володю.

— Знаешь что? Глупых вопросов не задавай, — обиделся тот. — Где недоверие, там нет дружбы. Понял? Говорю — через фронт поедем. Можешь Большой земле привет послать. Передам.

— Счастливец! — вырвалось у Пети. — Меня, небось, не пошлют. Мое дело — покой штабистов оберегать. Чтобы сон дурной не приснился. Не выдержу я тут. Махну рукой на все и убегу.

— Ну, ну, не кипятись, — хлопая по плечу друга, успокаивал Володя. — Тут тоже, небось, будет жарко. Всем работы хватит.

За дверью послышались тяжелые шаги и глухое покашливание. Нина угадала: шел ее дед — Роман Русаков.

— Нинутка! —пробасил старик, переступая порог. — Иди-ка помоги мне людей на собрание покликать. Мартыновна приехала.

Ах, как не вовремя была эта просьба! Девушка с укоризной посмотрела на деда, потом резким движением поправила на голове кубанку, так что из-под нее выбились плетешки кос, и, подойдя вплотную к Володе, тихо спросила:

— А вернешься не скоро?

— Этого и сам бог не знает, Нина, — ответил повеселевший Володя. — Жди, к маю вернусь. — И проводил девушку долгим прощальным взглядом.

Как только за Ниной и Романом закрылась дверь, он попросил друзей:

— Поберегите ее. Ради дружбы. Мало ли какая беда нагрянет. А вы тут рядом, под боком. Не бросайте...

— Слово друга — не бросим! —клятвенно сказал Петя. — Вот тебе моя рука. Держи.

Друзья тепло простились, расцеловались. Проводив Володю на крыльцо и пожелав ему счастливого пути, Петр и Дмитрий вернулись в дом.

Узоров огляделся по сторонам: ему не терпелось еще раз увидеть Нину. К счастью, она оказалась на улице. Подойдя к девушке и сжимая в жарких ладонях мягкие комочки ее рук, Володя говорил:

— Ты не волнуйся. Если кто обижать будет или опасность какая, — держись моих друзей. Они в обиду не дадут.

Проходившие мимо Петрова и Русаков сделали вид, что не заметили прощающихся.

Роману вспомнилась его невеселая молодость.

— Вот и я так когда-то на японскую войну уходил, — задумавшись, сказал он Петровой. — Было мне тогда двадцать пять годков, а супружнице моей и того меньше. Рано сошлись с ней, рано и расстались. Спешил с фронта к живой жене, а пришлось с ней на кладбище встретиться. Замучили сатрапы царские. Не могу вспоминать...

— И не надо, Роман Васильевич, — посоветовала Петрова. — Вспоминать горе — только душу царапать.

— Первое время вдовцом жил, дочку растил, а когда выдал ее замуж — жутко одному стало. Взял, да и женился. И опять не в час. Не везет мне в семейной жизни. Потерял и вторую спутницу. Тоже страшную смерть бог послал. Кулаки двор колхозный зажгли, а она дояркой работала. Бросилась коров спасать, да и не вышла из огня. Живьем сгорела. Подарила она мне сына Кольку. Вырастил его, в партизаны проводил, а сам опять бобылем остался. Хорошо — внучка вот подросла, Нинутка, пожить ко мне переехала. Да и то — надолго ли? Того и гляди сбежит. Вон какого хлопца себе подыскала. А еще хуже, если смерть крылом заденет. Кружится она, ненасытная. Не милует ни старого, ни малого.

— Хорошая у тебя внучка, Роман Васильевич, — похвалила Петрова. — Такую девушку беречь надо.

— Эх, Мартыновна, мало — беречь, мне ее любить положено. Много лет минуло с той поры, как я жену свою первую потерял, а не могу забыть. Вроде и затянулись раны, да и возраст уже в наклон пошел. А вот подросла внучка, увидел, что она — вылитая бабушка, на жену мою, как две капли воды, похожа, — заныло, засосало под ложечкой. Старое вспомнилось. Уж слишком мало мы пожили с ней, мало видели хорошего. Хоть бы у детей и внуков наших по-иному сложилась судьба...

За разговором незаметно подошли к дому. Со всех сторон сюда шли колхозники.

— Ну как, Володя, простился с друзьями? — спросила Петрова у выехавшего на дорогу Узорова.

— Простился, Мартыновна. Обратно спешу. — Володя хотел было пустить коня рысью, но потом, словно вспомнив что-то, натянул поводья, остановил его. — Кончится война — работать сюда приеду! — решительно добавил он.

— Климат понравился? —шутливо спросила Екатерина.

— И климат... И люди хорошие.

— Вот молодость! И на войне, как на крыльях, — задумчиво сказал Роман, глядя вслед разведчику. Потом погладил заиндевевшую бороду и добавил: — Да-а-а, молодость не купишь, а старость не продашь. С годами всего прибавляется, вот только жизнь уходит.

В ясный полдень в тепло натопленную избу Русакова собралось почти все село. Пришли старики и подростки, многие женщины принесли с собой детей. В тяжелых условиях вражеского тыла людей тянуло чаще собираться вместе, встречаться друг с другом, держаться коллектива. Оттого все собрания здесь проходили дружно и были многолюдны.

Председатель колхоза Федор Миронов занял место за столом президиума. Обычно спокойный, твердый и волевой, на этот раз он заметно волновался. Его прищуренные, чуть запавшие от усталости глаза, вопрошающе оглядывали собравшихся. В руках мелко подрагивал небольшой лист бумаги, на котором было выведено: «О выполнении задания тройки».

«Даже повестку дня замаскировал, — подумала Петрова. — Не иначе как опасается напугать колхозников».

Миронов и в самом деле испытывал некоторую робость. Он знал, что дать согласие на поездку с обозом могли только герои. А найдутся ли они в селе? Потому и разговор свой Федор повел прежде всего о лошадях. Сказать о подводчиках он не решался.

— Как насчет коней, граждане? Выделим? —спрашивал председатель.

— Какой может быть разговор?! —шумело собрание. — Ты — председатель, хозяин, можно сказать, сам и выбирай.

— Надо самолучших коней взять. Путь предстоит далекий. Это не в лес за дровами съездить, — настраивал собрание Миронов.

— Ясно, не в лес, — поддержали его. — Вот и отбирай лучших. Таких, чтоб не подвели, не по земле, так по воздуху пролетели.

Вопрос о лошадях был решен. Теперь предстояло перейти к самому главному. Миронов искоса взглянул в сторону Петровой, как бы ища поддержки. Та ободряюще кивнула головой.

— А теперь, друзья, — несмело проговорил Федор и осекся. — Теперь... нам надо... это самое... еще одно дело решить. Кто из вас, так сказать, пожелает, или как там... согласится.... Одним словом...

— А ты давай смелее, председатель! Чего тянешь? — не утерпел сидевший впереди всех Василий Игнатов. — Небось, со своим народом разговариваешь, поймем.

— Вот я и спрашиваю, кто, значит, возьмется... ну, это самое... Да вы меня понимаете... с подводами ехать...

Миронов еще не договорил, а на задней скамейке уже заспорили.

— Ну, кто самый смелый? — вырвался из общего шума басовитый мужской голос.

К потолку поднялось несколько рук.

— Я поеду!

— Нет, стой! Меня запиши!

— А женщин берут? — кричали от окна.

— Нас посылайте! Пусть мужики здесь воюют!.. — выйдя на середину избы, заявила молодая голубоглазая женщина, в которой Петрова узнала Анисью.

— Товарищи, — растерянно продолжал Миронов. — Вы меня, видать, не поняли. Я говорю, кто с обозом согласится поехать, через линию фронта, значит...

Кто-то даже рассмеялся на эти слова.

— Чего ж не понять! Чай, русским языком было сказано.

— Вот и пиши, коли спрашиваешь.

— Сколько человек-то надо? Я— первый! — решительно сказал Иван Гусев и взмахнул полупустым рукавом шинели.

— Может, и мне можно? —донесся чей-то хрипловатый голос.

— Куда тебе! Знаешь свою степень, а все лезешь.

К столу не спеша подошел Роман Русаков.

— Я полагаю, шуметь нам тут не надо, — сказал он, степенно оглядывая собравшихся. — Кому в Ленинград не охота? Только всех нас все равно не возьмут. Кто заслужил, тот и поедет. Так я считаю. Самых достойных надо послать. Вот я, к примеру, напрямки скажу: готов хоть сей минут ехать, ежели, конечно, гожим посчитают. С бабой мне прощаться не надо. Кнут в руки — и готов!

— А не опасно? — робко спросил с задней скамейки Андрей Костров.

— Что опасно? Опаски я не боюсь. Раньше смерти еще никто не умирал. А если и доведется — тоже не страшно. На миру и смерть красна. Вот признают меня пригодным — поеду, а нет — и суда нет.

Так и порешили: избирать тех, кто этого достоин. Самых лучших. Назвали и Романа Русакова. Правда, кто-то намекнул на его преклонный возраст, на что Роман ответил с раздражением:

— Тоже нашли старика. Да нешто можно по летам судить? Старость не годами надо мерить, а духом. Иной старик любого молодца за пояс заткнет. Потому что у него душа молодая.

— Хватит вам придираться, — вступился за Романа Василий Филиппович Игнатов. — Человек он натуристый, прямой. Ежели что задумал — не отступит. А старость тут не помеха. Старики тоже не шилом землю пахали. Годы, знаете, как учат? Не меньше, чем книги. Зато он следопыт отменный. Все наши лесные дебри и потайные тропы знает. С закрытыми глазами пройдет. И смелостью бог его не обделил, и ума дал в норму. Это тоже в расчет принимать надо. Не зря говорят: кто смел, тот два съел.

— Мало быть умным да смелым, — вмешался Иван Гусев. — В этом деле надо смекалку иметь. Ум без догадки гроша не стоит.

— Роман не лыком шит, — не сдавался Игнатов. — Найдет выход, ежели нелегкая в беду занесет. Из печеного яйца цыпленка высидит. Это я вам досконально говорю.

— Ну, а если остановят тебя, спытают, куда едешь? Что ты ответишь, Роман? —спросил колхозный сторож Тимошка.

— К черту на кулички! —отрезал Русаков, которому уже начинал надоедать этот затянувшийся разговор о его поездке с обозом. В избе громко рассмеялись.

— А что везешь, спросят?

— Провиант.

— Кому?

— Нашим защитникам, под Демянск, на пропитание. Получай, скажу, дорогой фон Буш. Хоть ты и фон-барон, да только бьют тебя со всех сторон. Жалко мне тебя стало, вот я и приехал помочь...

Изба снова огласилась дружным смехом.

— Прошу внимания! — сердито постучал карандашом по графину Федор Миронов. — Серьезный вопрос обсуждаем. Обозу, может, две или три линии пересечь придется. А вы тут шутить вздумали.

— А ты этого не бойся, — успокоительно сказал Игнатов. — Такая уж натура у русского человека. Он даже на тот свет со смешком да с шутками идет.

— Ну как, пошлем Романа Васильевича?

— Пошлем! — загудели мужики.

Стали голосовать. За Романа Русакова подняло руки все собрание.

— Когда ж в путь-дорогу собираться? — поинтересовался Роман.

— Собираться можно сегодня, а выезжать будете послезавтра, — ответила Петрова.

— Стало быть, пятого марта? Что ж, день выбрали удачливый! Бог нечетку любит.

Вторым в списке был колхозный бригадир Петр Гусев.

— Бедовый парень, — говорили о нем колхозники.

— Этот назад не повернет. Не робкого десятка.

— Лихой малый. Вполне подойдет.

Характеристика была дана хорошая. Все согласились с ней и дружно проголосовали за Петра. Только в душе Ивана Гусева, брата бригадира, таилось невысказанное недовольство. Уж очень хотел он поехать сам. Но что поделаешь? Собрание справедливо отказало ему в поездке. Неразумно было отправлять в такую трудную и опасную дорогу человека с одной рукой.

Из женщин выбор пал на Лидию Миронову, дочь председателя. Эту знатную трактористку, чей портрет не раз появлялся в местных газетах, знали хорошо. На вид она была тихая, молчаливая. Но, когда требовалось отстоять что-нибудь, девушка проявляла такую настойчивость и непреклонность, какой мог бы позавидовать любой мужчина. «Вся в отца», — говорили о ней в селе.

Захотела поехать с обозом и Анисья Игнатова, но колхозники отклонили ее кандидатуру. Женщина городская, в колхозе работала мало. А тут еще дочь малолетняя сбоку. Лучше ей остаться дома. Не удовлетворило собрание и просьбу Нины Сафоновой.

— Молода больно, — сказали мужики. — Да и неудобно с одной семьи двоих посылать. Другие тоже хотят съездить!

Собрание перешло к обсуждению второго вопроса. Слово взяла Екатерина Петрова. Она сообщила о том, что по решению тройки председатель колхоза Миронов временно отзывается на другую работу. Надо обстоятельно продумать и избрать достойного заместителя.

— Филипп Андреича! — несмело предложил Костров.

Никто не поддержал. Люди переглядывались и молчали. Потом чей-то голос возразил:

— Не потянет! Кишка тонка!

— Гусева! Ивана Сергеича! —словно выдохнул Роман Русаков и подкрепил свои слова энергичным жестом.

— Совсем другой коленкор!

— Сергеич! Бери вожжи в руки!

— Товарищи! — поднялся с места Гусев и острыми, колючими глазами посмотрел на собравшихся. —У меня нерв порченый. Прошу иметь в виду.

— На войне у всех нервы тронуты. Берись! Поможем! — раздались голоса.

— Дозволь, председатель, слово, — поднялся Роман Русаков. — Я человек прямой и скажу начистоту. Тут назвали Филиппа Андреича, бухгалтера нашего. Что ж, Андреича я уважаю. Честный парень, работяга. Бухгалтер он незаменимый. А в председатели не гож. Не гож, говорю! Хлипкий он. С детства жидко заправлен. Ты не обижайся, Андреич. Человек ты добрый. Мягкости у тебя на двоих хватит, а твердости бог тебе забыл положить. А чтоб быть председателем, доброты и честности мало! Характер надо иметь! Вот тут-то у тебя и нехватка. Не можешь ты народом повелевать. Воли нет. А без воли человек — тряпка. Такой вреда не принесет, но и пользы большой не сделает. Народ не любит таких руководителей. Наш народ волевых людей обожает. Пускай лучше прикрикнет, пошумит, потребует, но и в обиду не даст. Чем больше спрос, тем сильней отдача...

— Кто умеет требовать, тот всегда энергичный, деятельный человек, — подтвердила Петрова.

— Вот я про то и говорю. Давайте выбирать Гусева. Не ошибемся. Этот и осину под орех разыграет. А когда нужно — и прохватит с градом. Согласны, мужики?

— Согласны! Принимай, Сергеич, бразды правления!

Других вопросов на повестке дня не было, и Федор Миронов, переглянувшись с Мартыновной, встал, чтобы закрыть собрание. С задней скамейки кто-то поднял руку.

— Ну, что там еще? —нетерпеливо спросил председатель.

— Дело есть, Федор Иваныч, — бойко заговорила Нина Сафонова. — Третьего дня мы газету партизанскую читали. Нашли там заметку про то, как в советском тылу деньги в фонд обороны собирают. Вот мы и подумали: а что если и нам собрать да вместе с обозом и отправить...

— Верно! Молодец девка! — похвалил Василий Игнатов.

— Чего мешкать? Давайте сразу! — загудело собрание.

— Клади деньги на кон!

На стол к председателю ложились денежные знаки разных купюр. Непрерывно хлопали двери. Многие колхозники спешили домой и быстро возвращались обратно, неся с собой уцелевшие деньги. Кто-то положил на стол пачку облигаций.

— Граждане! И облигации можно! —понеслось по рядам.

— Три сына моих на фронте, — говорил Тимошка, развязывая морщинистыми руками туго затянутый бумажник. — Сам-то я староват стал, с винтовкой не совладаю, а деньгами своей державе помогу.

Особенно волновались те, у кого не оказалось денег. До слуха Петровой дошел от порога приглушённый разговор двух женщин:

— Марьюшка, нет ли у тебя рублей пятьдесят взаймы? — шепотом спрашивала Дарья Иванова у своей соседки.

— Деньги-то есть, но я собралась их в общий котел сдать.

— Так и я для того занимаю, милая. Свои-то у меня сгорели. Поделись, христом-богом прошу. А то как-то неловко, моей фамилии в списках не будет. Выручай, коли можешь. Войди в положение.

Василий Игнатов принес из дома сбережения всех членов семьи. Вытряхнув на стол содержимое кошельков, он сел довольный на лавку и сказал гордо:

— Запиши, Мироныч. Василий Игнатов — сто шестьдесят пять рублей.

Тетя Таня неодобрительно отнеслась к такому заявлению своего супруга.

— Опять все на себя взял? —сказала она. — Пиши и меня, председатель. Вот мой вклад. — Тетя Таня быстро сняла с руки кольцо и положила его на кучу бумажек.

— Никак обручальное? —качнулся к столу Василий Филиппович. — Уж не развод ли задумала, старая? То-то обрадуюсь. Свечку богу поставлю.

— Посивел до пят, а все смешки да шутки на уме, — махнула рукой тетя Таня.

Вскоре рядом с кольцом появились золотые серьги, браслет от часов и даже чье-то янтарное ожерелье...

В приподнятом настроении уходила Петрова с собрания.

— Замечательный у нас народ, — говорила Екатерина Миронову. — На любое дело идет без оглядки. С чем бы мы ни обратились к нему, ни в чем не получаем отказа. Почти две недели люди хранили тайну, собирали продукты. Теперь, когда им предложили ехать через фронт, они дали согласие без всяких отговорок. А ведь это — подвиг.

— Эй, председатель, постой! — раздался сзади мальчишеский окрик.

По дороге, размахивая листками бумаги, бежал подросток.

— Вот, подобрал. Листовки. За двором нашим. Наверно, самолет ночью бросил.

Листовки были свежие, даже не помятые, словно их кто-то бережно принес в руках.

— Когда ж они успели? —пожал плечами Миронов. — Вроде и звука не было слышно... Удивительно.

Захватив листовки и простившись с колхозниками, Екатерина направилась к оставленной у привязи лошади. Впереди шла не спеша, приспосабливаясь к мелким шагам Оленьки, семья Игнатовых. После долгого молчания на собрании девочке хотелось поговорить, и она осаждала мать многочисленными вопросами.

— Мамочка! —лепетала Оленька. — Они в Ленинград собираются? А мы с тобой поедем?

— Нет, доченька. Ты еще маленькая. Нас не возьмут.

— А я вырасту, мама. Возьму и вырасту. Тогда поедем?

— Как же ты за один день вырастешь, глупышка?

— А я папу хочу поглядеть, они его привезут?

— Не знаю, милая, может быть, и привезут. Вот кабы дал нам бог крылья, полетели бы мы с тобой в Ленинград... И папу нашли бы, и братика твоего...

— А ты попроси, мама, пускай даст крылья...

Увидев шедшую позади Петрову, Василий Филиппович пригласил ее на обед. Екатерина отказалась. Она торопилась вернуться в тройку, где ее ждали неотложные дела.

Дорога лежала через Иванцево, куда собирался попасть и Игнатов. Он попросил подвезти его до этого села.

— Валенки там заказал, для внучки. Наверно, уже готовы.

До Иванцева— рукой подать. Не успела согреться промерзшая на стоянке лошадь, как уже замелькал густой частокол изгородей, проплыли первые деревенские постройки. Поблагодарив Петрову за услугу, Василий Филиппович вылез из саней и поднялся по ступенькам крыльца. Екатерина вышла на дорогу, чтобы поправить сбрую.

В эту минуту со стороны Острого Камня послышался гул моторов. Из-за леса вылетели «мессершмитты». Петрова подняла глаза к небу и насчитала девять самолетов. «К фронту спешат», — подумала она, зная, как часто за последнее время стала появляться над краем вражеская авиация, брошенная гитлеровским командованием для спасения окруженной Демянской группировки.

Но Екатерина ошиблась. Самолеты, яростно гудя, начали снижаться. Вот они сделали крутой разворот, полукругом обогнули деревню и, повиснув над ней, сначала ударили по крышам пулеметной дробью, а потом словно вытряхнули из себя несколько черных комьев.

— Бомбы! —вскрикнула Петрова и метнулась к саням. — Филиппыч! Скорей сюда! Едем!

Забыв об опасности, она повернула лошадь назад и погнала ее в деревню, навстречу грохочущим взрывам.

А там творилось что-то ужасное. Летели в воздух куски бревен, сорванные с петель двери, оконные переплеты, матрацы и подушки. По улицам метались, обезумев от страха, женщины и дети. Начинался пожар.

«Никак наш дом загорелся?» — в испуге подумал Игнатов, вглядываясь в беспорядочное расположение деревенских изб и прижимая к груди детские валеночки.

Дикая расправа с жителями продолжалась всего несколько минут. Сбросив свой смертоносный груз, самолеты набрали высоту и скрылись за лесом.

Когда к селу подъехали Петрова и Игнатов, взрывов уже не было слышно. Но то, что они увидели, потрясло их.

Еще на окраине подводу переняла толпа спасавшихся от бомб людей. У многих на руках были дети. Игнатов лихорадочно искал глазами своих, но ни тети Тани, ни Анисьи в толпе не было.

Простоволосая Марья — жена Миронова — тянула за руки двух своих девочек. Младшей было лет шесть. Она едва поспевала за матерью, что-то сквозь слезы кричала, по-взрослому качая головой и ударяя себя по щеке измазанной в кровь ладошкой.

Рядом бежал мальчик — сын Ивана Гусева. Обхватив обеими руками подушку, он пытался что-то сказать.

— Стойте! — закричала Петрова. — Стойте! Улетели! Видите, улетели?

Люди оглянулись. Деревня была прикрыта синеватым дымом. Горели крайние дома. Несколько секунд никто не двигался с места. Так бывает в кино, когда внезапно останавливается лента и на экране замирает неподвижный кадр. Потом как-то сразу, все вместе кинулись обратно, к горящим домам.

На борьбу с огнем вышли все мужчины. Особенно энергичен был Иван Гусев. Сквозь шум пожара то и дело слышались его отрывистые приказания.

У большого плодового сада, где срезанные бомбами лежали на снегу яблони, из-под обломков дома вылезала пожилая женщина. По щекам ее катились слезы. Это была Дарья Иванова. Находившийся поблизости Роман Русаков поспешил к ней на помощь. Поддерживая под руку обессиленную соседку, он утешал ее:

— Не плачь, Дарья, слезой не поможешь. Злее будем! Вернем свое. Тело у нас живое. А на живом теле все заживет.

Василий Игнатов, забыв обо всем, бежал к своему дому. Уж очень болела у него душа, ой, как болела! Острая тревога за оставшихся в доме родных людей несла старика, словно на крыльях.

— Господи, помилуй и сохрани! —шептали его старческие губы. — Не дай бог случиться несчастью.

Но несчастье уже случилось. Только не дома, не в родной избе, куда он сейчас спешил, а у соседей, у Мироновых, где так любила играть с ребятами Оленька. Первой об этом узнала Петрова...

Екатерина шла по селу. Сильной взрывной волной дом Мироновых раскололо пополам. Под потолком уцелевшей половины сиротливо покачивалась на пружине детская колыбель. Петрова взглянула в зияющую пустотой развалину. С разбитого чердака, вниз головой, бессильно свисало тело девочки. К нему дрожащими руками тянулась женщина. Поднявшись на поломанную лестницу, она бережно сняла девочку и, держа ее на вытянутых руках, молча, твердо пошла по дороге.

Сзади потрескивали догоравшие избы, слышались тревожные голоса, а она шла, не оглядываясь, казалось, ничего не слыша, ничего не замечая.

— Анисья! —крикнула Петрова, подбегая.

Внезапно, будто придя в себя, Анисья взглянула на мертвое запрокинутое лицо дочери, на Екатерину Мартыновну. Не то вскрикнула, не то вздохнула и, как подрубленная, рухнула в снег.

— Детынька ты моя дорогая! —запричитала она, затряслась всем телом, прижимаясь к похолодевшему, безжизненному лицу дочери... — Как же я без тебя жить буду? Что же я отцу скажу, как в глаза ему гляну? Не сберегла-а-а...

— Ну успокойся, прошу тебя, встань, — по-матерински уговаривала Анисью Петрова, пытаясь поднять ее на ноги. — Что ж поделаешь, не только у тебя такое горе...

От ближайших домов сходились люди. Прибежал и Василий Филиппович — потный, запыхавшийся, с беленькими валеночками в руках. Взглянул на Анисью и сразу понял все, — уронил в снег валенки, побледнел и молча отвернулся в сторону, закрыв лицо руками.

Но слезали горю не поможешь. Надо было мириться с суровой военной судьбой.

Погорельцы заходили в уцелевшие дома и оставляли там свой жалкий скарб. Спрашивать разрешения не требовалось. Общее горе сближает, роднит. Словно узлом связало оно и жителей деревни. Не было ни ссор, ни обид, ни жалоб. В каждом движении, в молчаливых взглядах людей, в коротких, как приказание, словах, проступало суровое мужество и стойкость советского характера.

Раненых отправляли в партизанский госпиталь. У запряженных в сани лошадей суетился местный фельдшер Сидоров — невысокий, юркий, с рыжеватой щетинкой на подбородке, он перебегал от одной подводы к другой, успокаивал пострадавших.

В деревне Сидоров появился лишь несколько дней назад, сбежав из немецкого плена. Петрова не была знакома с ним, хотя историю его пленения и бегства знала хорошо. Фашисты схватили фельдшера на поле боя, во время оккупации села. Долгое время судьба его оставалась неизвестной. Многие считали Сидорова погибшим. Но вот распространился слух, что видели его в Пскове, в лагере для военнопленных.

Сидоров прислал жене записку, в которой просил принести ему в Псков гражданскую одежду и оставить по условному адресу. Жена удивилась: как сумеет он взять одежду, кто ему передаст ее? Но просьбу мужа выполнила. Сидоров писал в записке: «Дома расскажи обо всем соседям, а то, может, про меня плохо говорят, пусть знают, что я никого не выдал, оттого и страдаю. Скоро сбегу».

И сбежал.

— Вот и хорошо! —решили люди. — Партизанам помогать будешь. В отряд пойдешь? Или здесь останешься?

— Сперва отдыхать буду. У меня все силы вымотали! — вздыхая, отвечал им Сидоров. — А потом видно будет.

Сейчас, суетясь у саней, беспокойно поглядывал он то на Петрову, то на могучую фигуру Романа Русакова.

— Несчастье какое, скажи на милость! До чего дошел фашист. Даже мирных людей бьет!

— Ваш-то дом далеко? —поинтересовалась Екатерина.

— Вон там, на краю.

— Не задело?

— Представьте — нет. Хоть раз в жизни повезло. Уцелел. Выходит, на краю-то жить выгоднее...

— Это что ж, моя хата с краю, я ничего не знаю, так, что ли? — насторожился Русаков. — Нет, доктор, ты такую философию брось. Не для тебя она. Берись-ка за дело... Тебе и карты в руки.

— Верно, дядя Роман, — поддержала Петрова и, повернувшись к подводчикам, дала наказ: — передайте Лидии Семеновне, что в Остром Камне есть свой фельдшер. Пусть она свяжется с ним, в работу его втянет. Будете возвращаться — загляните в тройку. Расскажете, как там дела. А теперь — поезжайте.

Тронулась последняя подвода с ранеными. Собралась в обратный путь и Петрова.

— Неужели далеко им придется ехать? — сокрушаясь, спросил Сидоров. — Ведь там есть тяжелые. Кое-кому срочная операция нужна.

— Нет, не очень далеко, — неохотно ответила Екатерина. —Госпиталь близко.

— Ну что ж, раз недалеко — хорошо.

Сидоров крепко пожал руку и отошел.

Всю обратную дорогу Петрова мучительно думала о случившемся. Настроение было подавленное. Сколько горя, слез и крови принесла людям война! Перед глазами вставали только что виденные страшные картины. Как ни старалась Екатерина отогнать их от себя — ничего не получалось. Сознание вновь и вновь возвращало ее к ужасам пережитого.

Чтобы отвлечься от горестных мыслей и скорее добраться до Круглова, Екатерина еще усерднее стала нахлестывать лошадь.

«Но почему такое совпадение? —вдруг мелькнула у нее мысль. — В деревне собрание, а в воздухе самолеты. Что они, чуют, что ли?»

Когда усталая лошадь поравнялась, наконец, с первыми постройками Круглова, в домах уже горели желтые огоньки.

Войдя в здание тройки, Петрова смутилась и тут же обрадовалась: за столом сидел комбриг Васильев.

Как оказалось, Васильев только что вернулся из-под Белебелки, где партизаны, совместно с частями Советской Армии, готовили серьезную боевую операцию по разгрому вражеского гарнизона. Встревоженный действиями немецкой авиации, комбриг поспешил в тройку, чтобы лично заняться отправкой обоза. Он прибыл не один. С ним приехал представитель фронта Асмолов, начальник штаба Головай, бригадный разведчик Павлов, командир третьего полка Рачков. Тут же сидели председатель тройки Поруценко, начальник обоза Потапов и его заместитель Николаев. Собрались все те, от кого зависела дальнейшая судьба обоза.

— Поруценко, когда ты научишься беречь женщин? — неожиданно спросил комбриг, увидев вернувшуюся из поездки Петрову. — Они у тебя из саней не вылезают. Надо бы и самому почаще ездить.

Поруценко смутился. Однажды он уже получил замечание от комбрига за то, что послал Петрову в самый отдаленный и опасный район. А тут опять...

— Я не виноват, Николай Григорьевич, — оправдывался председатель тройки. — Разве ее удержишь?..

Васильев попросил Петрову рассказать о том, что произошло в Остром Камне.

На протяжении всего рассказа комбриг не проронил ни слова.

— Этак они могут и наш обоз накрыть, — наконец строго проговорил Васильев, незаметно следя за настроением собравшихся. Несколько секунд помолчал, потом добавил твердо: — надо принять все меры предосторожности. До выезда осталось меньше суток. Как у вас дела, Поруценко?

— Обоз готов. Правда, он весь разбросан. Часть подвод укрыта в лесу, другая часть спрятана в сараях и на хуторах. Но все сделано так, что за одни сутки их можно собрать воедино. Я уже подвел итоги по всем колхозам. Как видите, с вашим заданием справился, слово сдержал.

— Да, работники тройки хорошо потрудились. — Васильев косо взглянул в сторону Поруценко. — И председатели сельсоветов постарались.

На лице Поруценко выступила краска. Он понял: комбриг незаметно поправил его. Не любил Васильев «яканья».

Поруценко развернул на столе широкую разграфленную ведомость. Она напоминала сводку о ходе уборки урожая. В первой графе указывались сельсоветы и колхозы, входящие в Партизанский край, в остальных — наименование и количество собранных продуктов.

К этому времени в край входил весь Белебелковский район (двенадцать сельсоветов, шестьдесят восемь колхозов) и две трети Дедовичского района (одиннадцать сельсоветов, семьдесят три колхоза). Они составляли ядро края. К ним примыкали семь сельсоветов Ашевского района, а также часть дновских и поддорских деревень. Но сбор продуктов проходил не везде. В некоторых деревнях этому помешала обстановка.

Дедовичская тройка играла в крае ведущую роль. К ней тянулись все нити руководства гражданским населением. И хотя это особое положение дедовичан не было закреплено никакими приказами, работники остальных районов постоянно являлись в Круглово с докладами и донесениями, получали отсюда советы и указания.

Так получилось и при сборе продуктов ленинградцам. Поруценко располагал сведениями по всему краю. Колхозники Дедовичского района собрали сто шестьдесят одну подводу. Тридцать семь подвод выставил Белебелковский район. Ашевские и поддорские колхозники дали двадцать пять подвод. Из Дновского района привезти продукты не удалось.

Цифры были внушительные. Две тысячи триста семьдесят пять пудов хлеба и крупы, семьсот пятьдесят пудов жиров, а всего свыше трех с половиной тысяч пудов продуктов было тайно собрано по деревням и селам Партизанского края. Это в три с лишним раза больше, чем намечалось. Сбор был завершен. В разных концах края притаились двести двадцать три подводы, готовые в путь. Оставалось только дать команду на выезд.

— А как с подводчиками? —спросил Алексей Асмолов. — Об Остром Камне мы уже слышали. Что сообщают из других сел?

Поруценко доложил, что на двести двадцать три места оказалось более тысячи желающих. Доверяли только надежным и достойным. В числе избранных было тридцать женщин.

— Людей отбирали строго и придирчиво, — говорил Поруценко. — В иных селах настоящий допрос учиняли. Спрашивали, как на экзамене: сколько сдал продуктов, хорошо ли знает местность, не слабоват ли на язык.

— Да и лошадей по особой мерке брали, — добавил Федор Потапов. — Искали таких, которым понуканья не надо. Чтоб можно было без голоса управлять. Тронешь вожжами — легким шагом пойдет, натянешь поводья — рысью пустится, а уж если кнутом коснешься — непременно в галоп сиганет...

Уточнили охрану. По приказу комбрига из отряда имени Бундзена к обозу было прикомандировано шестьдесят партизан. Они располагали автоматами, пулеметами и противотанковыми ружьями. Тройка со своей стороны выставила восемьдесят бойцов народного ополчения.

Командование разработало план возможного прорыва линии фронта. Сто сорок вооруженных людей разбивались на три отряда. Первый отряд, куда входили самые смелые и самые опытные партизаны, должен был огневым ударом пробить брешь во вражеской линии. Двум остальным поручалось ударить с флангов, отвлечь на себя огонь немцев и прикрыть прорыв. В это время обоз, подтянутый к самой линии фронта, на полном ходу перевалит через шоссейную дорогу, а там — там уже будут свои.

Путь движения обоза был разведан. Об этом доложил Николай Рачков. Разведка, возглавленная Михаилом Харченко, установила, что фашисты располагали в этих местах сравнительно небольшими силами. Они стояли, главным образом, в деревнях. На дорогах устраивали засады, пускали патрулей. Разведчики подсказали путь, по которому с меньшей опасностью мог двигаться обоз.

Пользуясь данными разведки, начальник штаба Василий Головай красным карандашом нанес на карту извилистую линию — маршрут обоза. Черта начиналась от деревни Нивки, пробегала через Мухарево и Татинец, несколько километров шла по лесной просеке, потом, перемахнув через Полисть, оставляла позади Глотово, огибала озеро Прудское и, выравниваясь, уходила на Заполье и Иванцево. Затем красная полоса тянулась через обширные Рдейские болота, упиралась в линию фронта и пересекала ее между Жемчуговом и Каменкой. Обозу предстояло преодолеть сто двадцать километров вражеского тыла.

Командиры склонились над картой. В эту минуту скрипнула дверь и на пороге показался часовой. Не входя в избу, он кивком головы подозвал к себе и Петрову, тихо шепнул ей:

— Выйди в коридор, Мартыновна. Мужики зовут...

— Какие?

— Знакомые твои, подводчики, из госпиталя.

Петрова заторопилась. В темном коридоре ее ожидали перемерзшие колхозники.

— Как съездили? Раненые все живы остались? — расспрашивала их Екатерина.

— Живы-то живы, да только места там не нашлось, — ответил оказавшийся в подводчиках Андрей Костров. — Обратно людей везем. Приняла нас Лидия Семеновна как мать родная. Троим операцию сделала. У Павла Балашова руку по самое плечо отняла. А вот положить никого не могла. Переполнение большое. Не могу, говорит, мест нет. Спросила, нет ли в деревне человека, который бы мог раны перевязывать? Как же, говорим, у нас теперь свой фельдшер объявился. Из плена пришел. Его сама Петрова видела. Обрадовалась Лидия Семеновна и тут же записку ему написала.

Екатерина щелкнула затвором фонарика и, направив луч света на помятую бумагу, прочитала:

«Уважаемый товарищ Сидоров!

Мне как начальнику санитарной службы партизанской бригады стало известно о вашем возвращении в село. Считаю необходимым напомнить Вам о священном долге каждого советского человека — участвовать в великой борьбе за Родину. Надеюсь, что вы честно исполните этот долг и будете преданно служить партизанам. Даю Вам первое задание: обеспечьте лечение раненых колхозников вашей деревни. Если будут нужны медикаменты — приходите в Глотово. Я вам смогу помочь.

Р а д е в и ч».

— Что ж, хорошо, — согласилась Петрова, прочитав записку. — Одним врачом больше будет.

Когда Петрова вернулась в комнату, разговор об отправке обоза уже подходил к концу. Васильев свернул гармошкой полевую карту и передал ее Потапову.

— Принимай, Федор Ефимович, свою путевку!

Все было продумано, взвешено, предусмотрено. Осталось только свести в одно место подводы, сформировать обоз.

Васильев встал, собираясь в дорогу. Поднялись и остальные. Пожимая руки работникам тройки, прощаясь с ними, комбриг сказал:

— Итак — послезавтра ночью!

— Есть! Послезавтра ночью! —за всех ответил Потапов и по-военному вытянулся перед комбригом.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

С ПОЛИЧНЫМ

Накануне отправки обоза я и работник хозяйственной части Иван Тимофеевич Попов выехали в Глотово. Я имел задание от политотдела, Попов — от командования бригады.

Всю дорогу мы оживленно разговаривали. Иван Тимофеевич рассказывал мне о себе, о своей жизни перед войной.

Судьба Попова — это судьба многих крестьян, которых колхозный строй вывел на светлую дорогу. В прошлом бедняк, не получивший никакого образования, он только при Советской власти научился грамоте, вступил в колхоз, был избран председателем. Тут-то и развернулся незаурядный талант Попова. За короткий срок колхоз, которым он руководил, стал самым передовым в районе, дважды участвовал на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в Москве.

Вот уже восемь месяцев прошло с тех пор, как война оторвала Попова от любимого дела. Бывший председатель с тоской поглядывал в ту сторону, где осталась, занятая немцами, его родная деревня Дубишно.

— Вот так и живу, родной мой: тоской о прошлом и мечтой о будущем, — говорил Попов. — Порвали фашисты мою нить, скоро ли опять свяжу — не знаю.

В Глотове мы занялись каждый своим делом. Начали с госпиталя. Попов должен был вручить раненым партизанам подарки от населения, а я — провести с ними беседу и собрать материал для «Народного мстителя» и «Коммуны».

Госпиталь размещался в школе. На койках лежали раненые, в углу стоял столик, заменявший кабинет врача. Едва мы успели поздороваться с Лидией Семеновной Радевич и ее помощницами, как к дому подкатила подвода.

— Раненого привезли! — выглянув в окно, сообщила санитарка Нюра.

— Носилки! —крикнула Радевич и тоже подошла к. окну.

На санях лежал молодой партизан с забинтованной деревенским платком головой. В сидевшем на передке подводчике Лидия Семеновна безошибочно узнала Алешу Веселова.

— Брат твой приехал, Мария. Встречай!

— Ой! — испуганно вскрикнула девушка и метнулась к выходу.

На пороге ее встретил Алеша. Они обнялись.

— Жив? И не ранен? — оглядывала Мария брата, все еще не веря, что он невредим. — А из дому нет вестей?

Внесли раненого. Лидия Семеновна, как всегда, сразу же занялась им.

— Нюра! Воду!

— Маруся! Налей спирту! — поминутно приказывала она санитаркам.

Пока Радевич обрабатывала раны, Алеша рассказал, что с ними произошло.

— Ехали мы из Паревич. И вдруг этот проклятый «костыль». Ну летел бы себе по добру по-здорову. Так нет, спустился, мерзавец, над самыми санями и прострочил из пулемета. Мне только руку обожгло, а ему голову пробило.

Мест в школе не оказалось, и раненого пришлось отнести в соседний дом. Туда же поспешила и Лидия Семеновна. Уже на крыльце ее остановил Алеша Веселов.

— Лидия Семеновна! Ну как моя Мария? Привыкает?

— Странная она. Все чего-то боится, расстраивается. То ли о родителях так тревожится, то ли о себе...

Только Радевич зашла в дом, как ее снова вызвали: — Вас какой-то мужчина спрашивает.

Перед Радевич предстал невысокий рыжеватый человек с худым серым лицом и беспокойными ввалившимися глазами.

— Фельдшер Сидоров. Пришел по вашей записке, — доложил он.

— Очень приятно. Будем знакомы, — обрадовалась Лидия Семеновна. — Как здоровье раненых?

— Ничего! По-моему, все обойдется благополучно. Но я пуст, понимаете? У меня нет медикаментов.

— Что же вам нужно?

Сидоров полез в карман и достал маленькую записную книжку.

— Прежде всего — перевязочный материал...

— Пойдемте.

Медикаменты были отпущены. Поговорив несколько минут с Радевич, Сидоров собрался уходить домой.

— Где же вы своих раненых держите, Лидия Семеновна?

— Главным образом, в школе. А то еще в доме напротив. Тесновато, но что поделаешь.

Лишь только за Сидоровым закрылась дверь, как в комнату вошли Васильев и Орлов. Они возвращались из второго полка и по пути заглянули в госпиталь.

— Здравствуйте, спасители наших жизней! —пошутил комбриг. — Вот и мы к вам, на прием.

— Что-нибудь случилось, Николай Григорьевич? — встревожилась Лидия Семеновна.

— Да я шучу! — рассмеялся Васильев и обернулся к комиссару: —А выгодно иметь таких заботливых врачей. Медикаментов не будет — они ласковым словом вылечат. Видать, не ошибся я, когда приказал — живой или мертвой доставить сюда Лидию Семеновну!

Радевич глубоко уважала Васильева. Тревожась за его здоровье, она не раз говорила комиссару:

— Сергей Алексеевич, следите за Васильевым. Хрупкий он, как соломинка: у него плохие легкие.

Когда Лидия Семеновна пробовала говорить об этом комбригу, он только смеялся:

— Полно вам шутить! Не об этом надо сейчас думать. Видите, самое время воевать. Вот когда война кончится, приеду к вам в Дедовичи, а может быть и в Ленинград, и скажу: «Берите меня, Лидия Семеновна, лечите, сколько вам угодно! Объявляю отдых!» Только не длительный. Месяц, не больше. А там опять, глядишь, за работу! Но уже за другую. За хорошую работу! Верно?

Вот и сейчас он посмеивался, тепло поглядывая на Радевич.

— А порошком мы все-таки вас угостим. Хорошее средство для укрепления. Ну-ка, Мария, достань...

Веселова взяла с полки маленький пакетик, налила в стакан воды и поднесла Васильеву. Комбриг заметил, как нервно дрожали ее руки.

— Николай Григорьевич, это правда, что обоз уже уходит к линии фронта? —спросила Радевич.

— Завтра пойдет. Готовим проводы... Да, кстати, кто это вышел сейчас от вас — навстречу нам попался?

— Фельдшер из Острого Камня.

— Вы его знаете?

— Нет. Но деревня знает.

— Надо, чтобы и вы знали, кто к вам ходит, — мягко заметил комбриг, —Осторожность в нашей обстановке никогда не мешает.

Васильев и Орлов обошли госпиталь, поговорили с ранеными. Обрадовались, когда увидели ожившую Наталью, встретились с ее детьми. Долго задержались они у постели Семена Засорина. Радостно было видеть, как возвращается к жизни человек.

— Вынесли мы его как-то на воздух, — отведя в сторонку комбрига, рассказывала Лидия Семеновна. — Полежал там, порозовел. А когда в комнату вернули — зеркало попросил. Видать, решил проверить, не разонравится ли Антонине. Увидел белую прядь волос, оттирать начал, думал— иней. Да так и не оттер.

— Долго пролежит? — поинтересовался комбриг.

— Если не будет осложнений — недели через две выйдет. По-военному!..

Прощаясь с Радевич, Васильев опять почему-то вспомнил незнакомого человека, вышедшего из госпиталя, и повторил свой совет:

— Помните: вы находитесь в тылу врага. Будьте осторожны!

К вечеру собрались в дорогу и мы с Поповым.

Не успели мы отъехать от Глотова и двух километров, как со стороны Дно услышали шум моторов. Вскоре появились под облаками черные точки. По мере приближения они увеличивались. Гул нарастал. К Глотову летели самолеты.

Снизившись до бреющего полета, воздушные пираты закружились над деревенскими постройками. Они что-то отыскивали, выслеживали.

— У, варвары! Госпиталь обстреливать будут, — злобно пробормотал Попов и круто повернул лошадь обратно.

Увидела самолеты и Лидия Семеновна. Она только что вышла из школы: гул моторов она услышала раньше, чем успела дойти до своего дома. Вслед за ним раздался знакомый сухой треск, свист и грохот.

Самолеты били по школе, здание загорелось. Увидев бежавших к школе колхозников, Лидия Семеновна закричала:

— Спасать надо! Скорее!

Сама она, от испуга и неожиданности, в первые минуты не могла сделать ни шагу. А потом вместе с колхозниками бросилась в охваченное пламенем здание.

Раненых приходилось вытаскивать через окна и класть прямо на снег. У некоторых горела одежда, дымились бинты.

Когда мы подъехали к деревне, обстрел уже прекратился. Народ самоотверженно боролся с огнем. Женщины ведрами лили воду, сбивая пламя.

Раненых бережно переносили в уцелевшие избы. Лидия Семеновна наспех перевязывала пострадавших. Нюра, не отходя ни на шаг, помогала ей.

— Нюра, ты останешься здесь, а я съезжу в штаб. Скоро вернусь, — неожиданно решила Лидия Семеновна, когда перевязала последнего раненого. — А где же Мария?

Тут только они вспомнили о Веселовой. Девушку нашли в толпе, с ведром в руке. Завидев самолеты и услышав пулеметную стрельбу, Мария так испугалась, что бросилась сначала бежать из села, а потом вернулась и вместе с другими тушила пожар.

— Лидия Семеновна, возьмите меня с собой... Мне тоже надо в штаб, очень надо... — упрашивала Мария, с трудом сдерживая рыдания.

— Зачем? — удивилась Радевич. — К брату? Но ведь он только что был здесь.

— Не спрашивайте, не надо... Только возьмите! Умоляю вас.

Из Глотова мы выехали вчетвером. Первое время молчали. И только на полпути к лагерю заговорили.

— Мне уже не первый раз приходится бывать в переделках, — рассказывала Лидия Семеновна. — Однажды в Краснодубье случилась такая же история. Я делала перевязку, а в это время загорелся дом. И оставаться было опасно и бросить нельзя. А тут еще обоз готовился, назначали, кому ехать с подводами. Все скопилось в одно время.

— Удивительное дело, — пожал плечами Попов. — Как это немцы угадывают, где партизаны стоят. Бьют прямо в цель.

— Очень даже удивительное, — оживилась Радевич. — Об этом я и хочу поговорить с командованием бригады. Вот и Острый Камень бомбили, когда там собрание шло. Я убеждена, что здесь дело не чисто.

В лагере мы все разошлись по своим местам. Попов отправился в хозяйственную часть. Мария, за всю дорогу не проронившая ни слова, пошла разыскивать брата. Я поспешил в редакцию.

Лидия Семеновна прошла сразу к начальнику особого отдела и подробно высказала ему свои подозрения. Ей вспомнилось напутственное наставление комбрига, и она упомянула о посещении госпиталя фельдшером из Острого Камня. Николай Иванов слушал внимательно.

— Спасибо, Лидия Семеновна, — сказал он, когда Радевич умолкла. — Все это очень кстати. Ваше подозрение справедливо. Мы уже напали на след. Сегодня многое прояснилось. Ко мне приходила учительница из Острого Камня, — она живет на квартире у Сидорова, — и рассказала, что по ночам из комнаты фельдшера слышится какое-то постукивание. Сейчас мои люди проверяют. Думаю, что они разберутся.

— Николай Иванович, да ведь фельдшер может догадаться и уйти, — встревожилась Радевич. — Тогда ищи ветра в поле. Надо послать в деревню людей и немедленно задержать его.

— Все сделано так, что ни о чем он не догадается. А посылать в деревню людей нет необходимости. Сидорова там сейчас нет. Он ушел в тройку. Работники тройки предупреждены. К тому же я сам туда собираюсь. Зайдемте к комбригу, расскажем.

Васильев, выслушав Иванова и Радевич, помрачнел, сердито сдвинул брови.

— Неужели сигнальщик? Под самым носом не разглядели. Непорядок, Николай Иванович!

В это время за дверью послышалась какая-то возня. Кто-то не решался войти в землянку. Но вот дверь распахнулась, и на пороге появился подрывник Алеша Веселов. Он вел за руку сестру, заплаканную, испуганную. Встревожен был и сам Алеша.

— Что случилось?

Веселов зло смотрел на Марию, ожидая, когда она заговорит. Но девушка не могла справиться с собой. Губы ее дрожали.

— Я не хотела... не собиралась... Только бы вырваться, убежать от них. Простите, Николай Григорьевич!

— За что? Ничего не понимаю, — недоумевал Васильев.

Мария сделала несколько шагов вперед и, вытащив из кармана небольшую картонную коробочку, положила ее перед Васильевым.

— Что это?

— Это смерть ваша, Николай Григорьевич! — громко и раздраженно ответил за сестру Алеша. Веселов взял в руки коробочку, открыл ее и, увидев белые кристаллики, сразу обо всем догадался.

— Значит, с заданием?

— Нет, нет! Я никогда не выполнила бы это задание! Никогда в жизни! — закричала Мария, всхлипывая.

Все остальное рассказал Алексей. Марию вместе с другими девушками угоняли в Германию. Потом откуда-то немцам стало известно, что ее брат — партизан. Тогда они поставили перед Веселовой условие: если хочешь жить — проберись в Партизанский край, разыщи брата, устройся там поближе к командирам и подсыпь отраву. Сделаешь — родители будут награждены скотом и землей. Если обманешь, останешься с партизанами — расстреляем отца и мать.

Васильев задумался. Как быть с родителями?

— Расстреляют их, сразу расстреляют, — не переставала волноваться Мария.

— Нет, мы этого не допустим! — твердо сказал Васильев и встал. — Что-нибудь придумаем. Найдем выход. Веселов! Готовься прогуляться на свою родину. А сейчас — можете быть свободны. Идите по своим местам.

Когда за Веселовым закрылась дверь, Васильев предупредил Радевич и всех, кто был в землянке:

— Об этом случае забыть! Не вспоминать и не преследовать! Как будто ничего не было. Не проявлять никакого чувства недоверия. Наоборот, надо ее окружить вниманием.

— Николай Григорьевич! — заторопился Иванов. — Я поеду. Как бы не опоздать в тройку.

— Хорошо, поезжайте. — И, улыбнувшись, добавил: — Ну и денек сегодня! Давно уже шпионов и диверсантов у нас не было.

Легко вскочив в седло, Иванов быстро помчался по снежной лесной просеке.

Он торопился не зря...

Сидоров уже пришел в тройку. Войдя в кабинет Поруценко, он вежливо поздоровался и попросил разрешения сесть.

— Слышали, какое несчастье у нас произошло, Александр Георгиевич? —спросил фельдшер.

— Да, рассказывали. Очень неприятное дело.

— А все наша беспечность, — продолжал Сидоров. — Раненых не прячем в лесу, собираемся среди бела дня, как у себя дома.

— Насчет беспечности согласен. А что у себя дома, так это действительно так.

— Это я понимаю, — улыбнулся Сидоров. — Дом-то у нас свой, да только под чужим замком. Что поделаешь? Техника, сила.

— И опять неправда, — поправил Поруценко. — Смотря какая сила. Одной техникой тут не возьмешь. Люди! Вот что главное. От них все зависит. Но, я полагаю, вы не ради этой дискуссии пришли ко мне? У вас, наверно, есть какое-нибудь дело?

— Конечно! —засуетился Сидоров. — Я по серьезному делу, Александр Георгиевич. Хочу отправиться в поход к самому Порхову. Пришел просить вашего разрешения. Видите, дело в чем. Раненых у меня много, а лечить нечем. Во всем нехватка. Да и в госпитале мало что есть. Надо как-то добывать лекарства. А у меня под Порховом — когда наша часть отходила, — разные медикаменты в лесу спрятаны. Вот я и хотел сходить.

— Дело вы задумали рискованное, — проговорил Поруценко.

— Ради своего народа можно на все пойти, — вздохнул Сидоров.

— Верно. Только все надо делать обдуманно. По-моему, нет смысла идти вам на такой риск. Мы ждем очередную группу самолетов, а они не приходят пустыми. Может быть, и привезут все, чего нам не хватает.

Фельдшер уже собрался уходить, когда в комнату, гремя затвердевшими на морозе валенками, вошел Николай Иванов. Протянув руку Поруценко, он покосился на фельдшера и сказал властно, повелительно:

— Изменник Сидоров, вы арестованы!

Глаза фельдшера мгновенно расширилсь, впалые щеки побледнели.

— Ну, знаете, — глухо проговорил он, — за такие шутки...

— А я не шучу. Александр Георгиевич, разрешите начать допрос?

— Пожалуйста, —сказал Поруценко, уступая Иванову место за своим столом.

Иванов быстро обыскал растерявшегося фельдшера и сел за стол.

— Ну как? Сразу начнете рассказывать или по традиции первое время будете отпираться? — Мне не о чем рассказывать, — пробормотал Сидоров.

— Чепуха! У вас уже приличный стаж. Где вы проходили школу?

— Нигде. Я был в плену. Я прошел школу голода и побоев. Не видите, весь в рубцах. — Сидоров поднял подол рубашки.

— Э-э, рубцами нас не возьмешь! — махнул рукой Иванов.

Он знал, на какое коварство способны фашисты. Еще до войны пришлось Иванову столкнуться с фашистскими шпионами. На торговом иностранном судне, прибывшем в наш порт, матросы учинили драку — они избили в кровь одного из своих моряков. Нашим властям было сообщено, что это единственный коммунист на пароходе, — поэтому его и бьют. По нашей просьбе избитого до полусмерти человека оставили на советском берегу. Как выяснилось позднее, это был один из матерых гитлеровских шпионов.

— Что же вы молчите?

— Кажется, вы меня за другого принимаете.

— Ты мне зубы не заговаривай! — бросил Иванов и опять перешел на «вы». —Хорошо. Играть в жмурки мне с вами некогда. Я сейчас устрою вам очную ставку с вашим сообщником. Желаете?

— У меня нет сообщников.

— Ах, так! Ну-ка, Сергей, доставь мне сюда арестованного! — крикнул Иванов своему помощнику Старолатко.

На пороге появился круглолицый улыбающийся парень. Одет он был в немецкий френч.

— Нет, нет. Я никогда не видел этого человека, — замотал головой Сидоров.

— Не на человека глаза пяльте, а смотрите, что у него в руках.

Сидоров скользнул водянистыми глазами по фигуре вошедшего и чуть не вскрикнул: в руках у парня находилась рация.

— Вот ваш верный союзник! — наблюдая за фельдшером, продолжал Иванов. — Сегодня мы сняли его с чердака вашего дома. Узнаете?

Фашистский шпион признался во всем. Попав в плен в первые дни войны и не выдержав, как он выразился, ужасов лагерной жизни, Сидоров согласился пойти в школу немецких шпионов. Полгода учился в Германии, потом после кратковременного пребывания в Пскове получил «командировку» в Партизанский край.

Задания были сложные: сообщать все, что делается на территории края, разгадать замысел партизан по оказанию помощи Ленинграду, уничтожать командный состав и работников тройки, вербовать шпионов.

— Что же вы успели сделать за вашу «командировку»? — спросил начальник особого отдела.

— Следил за партизанами. — Сидоров замялся.

— Дальше?

В комнату вошла Петрова. Сидоров заерзал на табурете.

— Говорите дальше. Что у вас, язык не ворочается? Вызвал из Дно самолеты во время собрания в Остром Камне, — подсказывал Иванов.

—- Так, — глухо подтверждал фельдшер.

— Сообщил немцам о партизанском госпитале...

- Да.

— У, гад! - вырвалось у Иванова. — Ну что вы на это скажете, Екатерина Мартыновна?

Петрова стояла расстроенная, злая на себя. Ведь она раньше других встретила этого предателя. И не распознала. Вот к чему приводит излишняя доверчивость!

Иванов выждал немного и вновь задал вопрос Сидорову:

— Вы передали что-нибудь о жизни края?

— Передал. Немцы знают, что пишется письмо в Москву. Готовится обоз в Ленинград, но когда он будет отправляться и где поедет — я и сам не знаю.

— И не будешь знать! — опять на «ты» перешел Иванов. — Хватит! Можно выносить приговор.

Сидоров съежился.

— Я хочу, чтоб меня судил советский суд... Или Военный Трибунал.

— А мы здесь и Советская власть и Красная Армия, —спокойно проговорил Поруценко. —У нас суд на месте.

— Расстрелять! — вынес короткий приговор Иванов. И презрительно выругался.

Как стало известно, фашисты заслали к нам целую группу шпионов. Но не могли они найти приюта на нашей земле.

Огромным ситом представлялся нам в то время Партизанский край. Все честное, верное и смелое оставалось в нем. А мусор — подлые душонки — отсеивался. Он был сметен и уничтожен народом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

В ОПАСНЫЙ ПУТЬ

Слетел еще один, сорванный военным ветром, листок календаря. Наступило пятое марта — день, который занесли б свои дневники и записные книжки многие партизаны. Днем проводов назвали они его.

Проснувшись раньше обычного и задув свечу, Павлов придвинул поближе сделанную из гильзы патрона чернильницу, вывел число и со свойственной ему восторженностью написал:

«Сегодня — в путь! Едем пробивать дорогу через фронт. На восток, навстречу солнцу... Пожелай нам доброго пути, Партизанский край!»

И, отложив тетрадь, Павлов начал готовиться в дорогу. Он перебирал содержимое вещевого мешка, выкладывая из него все лишнее и оставляя только то, без чего, как ему казалось, нельзя было обойтись в пути. В число обязательных вещей попали не только патроны и сухари, ложка и кусок мыла, но и чудом уцелевший Устав ВКП(б), тетрадь в клеенчатом переплете и, конечно, томик стихов Пушкина. Павлов листал странички, о чем-то думал, что-то вспоминал.

Из-под обложки выпала какая-то бумажка. Павлов взглянул на пол и увидел маленькую фотографию. Он нагнулся, чтоб поднять ее, и застыл в изумлении. С фотографии на него смотрела... Людмила.

С волнением Павлов прочитал надпись, сделанную торопливой рукой, и дату: 13 октября 1938 года. Знакомый женский почерк, памятное число...

Разом вспомнилось все: студенческие годы, первое знакомство, тихий осенний вечер в городском парке.

Да, это было тринадцатого. Павлов хорошо помнит это число, которое, вопреки старому поверью, он считал самым счастливым в своей жизни. Они сидели тогда на зеленой ребристой скамейке и ловили падавшие с клена огненно-желтые листья. Становилось прохладно. Людмила зябко куталась в демисезонное пальто, а Павлов, обычно смелый и находчивый, не решался даже придвинуться к ней.

«Мне холодно», — вдруг сказала девушка и положила в жаркие ладони парня свои маленькие, мягкие руки. Павлов горячо сжал их, повернулся лицом к Людмиле и сказал что-то хорошее, прямое, честное и, как ему показалось, очень сильное. Зардевшись густым румянцем, девушка порывисто высвободила руку. Потом она достала из кармана небольшую фотографию и торопливо написала на ней карандашом: «Холодными руками, но горячим сердцем».

«Даже надпись не стерлась, — приблизив к свету фотографию, подумал Павлов. — Где, в каком уголке книги мог сохраниться этот талисман?»

Пришел на память и другой день, тоже осенний, но уже безрадостный, горький, унылый. Подчинившись требованию родителей, Людмила ответила Павлову отказом. Чтобы скорее забыться, легче пережить разлуку, Павлов уезжал на работу в район. Девушка провожала его до ближайшей станции. Они ехали в вагоне электропоезда и молчали. Огромных усилий стоило Павлову это молчание. Внутри все кипело и бушевало.

За окном разыгралась гроза. Острые стрелы молний резали черное ночное небо, а Павлову казалось, что они полосовали его душу. Пытаясь отвлечься от мрачных мыслей, он выбегал на площадку, подставлял лицо дождю и ветру. Спазмы в горле душили его.

«Это был взлет чувств, вершина душевного напряжения и подъема, — записал тогда Павлов в своем дневнике. — Но я счастлив, что пережил такое. Сильные чувства рождают волю, закаляют сердце. Без них была бы бедна наша жизнь. Можно лишь пожалеть тех, кто никогда не испытывал этого».

Годы притупили остроту чувств. Но непредвиденная встреча в тылу врага вновь обожгла сердце. Так ветер сдувает пепельную косынку с горячих углей.

Сборы уже были закончены, а Павлов все еще сидел у вещевого мешка в глубоком раздумье. В сознании никак не укладывалась мысль, что он уедет, не простившись с Людмилой.

«Ну что ж, значит, не суждено», — решил Павлов и резко поднялся с нар. Пора в бригадную землянку.

Согласно договоренности, туда собирались те, кто должен ехать с обозом. Но нашлись любопытные, которые тоже приурочили свои разговоры с комбригом или с комиссаром именно к этому дню. И первым среди них оказался Гришин.

Как только в дверь просунулась заиндевевшая борода Гришина, Васильев сразу поднялся с места, шагнул навстречу:

— A-а, Илья Петрович? Заходи, заходи! Давно тебя не было. Ты, кажется, чуть ли не из Дедович?

— Да, Николай Григорьевич. Из самых Дедович. Доброго здоровья. Я ведь не по своей воле...

— Знаю, знаю, Рачков докладывал. Ты лучше расскажи, что там в Дедовичах?

— И не говорите! — махнул рукой Гришин и, срывая с бороды сосульки, сел на нары. —На собрании был. Вызвали по всем правилам — как старосту. Сидел слушал да на ус мотал. А теперь вот разматывать буду. Картина, Николай Григорьевич! И смех и грех. Фашисты всякие там установки дают, а тут цельная группа таких же, как я, щирых партизан, большевиков, можно сказать. Переглянемся с глазу на глаз да опять носом в землю. Ладно, мол, чеши язык, не жаль!

К слову сказать, и фашисты нынче ума поднабрались, с оглядкой стали балакать. Не то что раньше — в открытую говорили. А все-таки понять можно. Про наши дела ни хрена они толком не знают. Ей-богу! Все собираются дознанье устраивать. Ихний офицер так и сказал: кто из Партизанского края попадется, без промедленья доставляйте сюда. Допрашивать будем.

Опосля комендант приехал. Неуклюжий такой, брюшистый, фуражка стропилом. Встал этаким мусатом. Ну, думаю, задаст теперь копоти в дому. А по-русски — ни в зуб ногой. Тут переводчица нашлась. Вертится возле немца, будто на ежа села. Слушает его так, что и рот настежь.

Комендант все победами похвалялся. Такую антимонию развел — уши вянут. А когда сказал, что партизанам крышка скоро, им мужики куска хлеба не дают, меня как черт под бок пырнул — смех разобрал. Еле стерпел. Потом опять офицер вклинился, что-то про самолеты брякнул. Комендант как дернет его за плечо: не болтай, мол, лишнего, чего не след! Зато про своих шпионов сам сболтнул. Там, говорит, наши люди есть. Они нам все передадут, что в краю деется. Надо, Николай Григорьевич, востро ухо держать. Если во мне какая потребность будет, только намек дайте. На все готов!

Гришин помолчал, прикурил от уголька цигарку и закончил коротко и просто:

— Вот и весь мой сказ, Николай Григорьевич.

— Ну что ж, спасибо, Илья Петрович, за беседу, — поблагодарил комбриг. — А про шпионов мы уже сами дознались. Выведем их на чистую воду. Но ты тоже, как вернешься домой — гляди в оба. И нас не забывай.

— Никак нет! Ежели узнаю что — непременно вам шорну.

— До дому-то тебе далеко? —посочувствовал Васильев.

— Верст двадцать с гаком будет. Да гак верст десять.

— Не близко. Может, подвезти? Я ведь тоже в твою сторону еду. Могу подкинуть.

— Небось, в Нивки путь держите? — хитровато сощурил глаза Гришин. — Надо, надо. В такую дорогу отправляются...

— Подожди, Петрович. А ты откуда знаешь? —удивился Васильев.

— Земля слухом полнится. А я и подавно знать должен. Чай, не последняя спица в колесе. Дело-то к закругленью идет. Это завсегда так. Трудно начать, а конец будет. Да вы не тревожьтесь. Проскочут. Не на бога надеются, а с расчетом едут да с уверенностью в душе...

— Ох, и лукав ты, дядя Илья, — не утерпел Орлов. — Небось, нарочно в этот день заявился.

— Каюсь, виноват, — признался Гришин. —В аккурат приехал. Захотел своих кровных братьев проводить. Характер такой, ничего не попишешь. А насчет лошадки — большое вам благодарствие. Только у меня своя коняга есть. Да и не пристало немецкому старосте на партизанских лошадях ездить. Верно? — И улыбнулся, широко, задорно, словно говоря всем своим видом: так-то, знай наших!

Гришин наглухо застегнул полушубок, поднял воротник и, попрощавшись со всеми за руку, направился к выходу.

— Не холодно, в полушубке-то? — бросил вдогонку Васильев.

— Куда там! С рождества цыган шубу продает, а я все еще на плечах ношу.

Выйдя на, улицу, Илья Петрович спохватился:

— Эх, маху дал. Самого главного и не спросил. Как водой залило. Может, и меня с обозом-то... — Постоял, подумал, потом безнадежно махнул рукой и зашагал к саням.

Перед тем как отправиться в путь, Иван Павлов зашел в нашу землянку. На нем была серо-зеленая шинель, фуражка с высоким околышем, тяжелые кирзовые сапоги. На груди висел трофейный автомат с изогнутым диском.

— Ни дать ни взять — немец! — проговорил Вася Толчишкин и вытянулся перед Павловым в уродливо смешной позе. — Честь имею, господин хауптман...

— Ну, хватит дурака валять, — отмахнулся Павлов и шагнул к столу. — Проститься зашел.

Павлов расстегнул висевший на боку планшет, вынул небольшой бумажный сверток и передал нам на хранение. Это была часть его записей. Нелегко было нам расставаться с этим милым простым человеком. Мы так привыкли к нему, к его остроумию, простодушию, смелости мысли. В наших глазах можно было прочитать нечто похожее на зависть, но больше всего — восхищение и любовь.

— Опасное путешествие — ехать через фронт, — нарушил тишину Обжигалин.

— «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», — ответил Павлов словами Шекспира и по привычке закусил нижнюю губу. — Попробуем!

Наступило молчание. Но разве могло оно продолжаться долго, если рядом стоял Толчишкин!

— Ну что же, счастливого пути, Павлыч, — весело напутствовал он. — Увидишь своих — кланяйся нашим.

— Всем поклонюсь, —пообещал разведчик.

— Постой, а на кого ж ты кралю свою оставляешь? — вдруг вспомнил Вася. — Или забыл? Ту, что в Дедовичах проживает.

Павлов взглянул на Васю строго, осуждающе. Но тот, словно не замечая взгляда, продолжал:

— Эх, и девка у тебя! Видно, бог в хорошем настроении был, когда ее на свет произвел. Бровью поведет — аж в дрожь бросает. Ты хоть простился с ней?

— Перестань! Не скоморошничай! — грубо отрезал Павлов.

— А ты не злись. От злости люди глупеют. Понял? Я тебе всерьез говорю. Девка она молодая, красивая. Мало ли заглядится кто. Так уж лучше своим. За такой даже я не прочь поухаживать... Чем я не пара? Она девушка без пяти минут, а я парень без одной восьмой...

— Слушай... — Павлов изменился в лице. Глаза загорелись, губы сомкнулись. — Замолчи! Добром прошу.

— Мне что — могу и замолчать, — пожал плечами Толчишкин. — Мое дело петушиное! Пропел, а там хоть не рассветай.

Но Павлов уже был возбужден. Много ли надо пылкой, горячей натуре? Бросил Толчишкин неуместную шутку, словно плеснул водой на раскаленную плиту, вот и закипело у разведчика в груди.

— Брось ты, не обращай на него внимания, — посоветовал Обжигалин. —У него ж черт в подкладке, неужто не знаешь?

К счастью, Павлов не только быстро воспламенялся, но так же быстро и отходил.

— А я думал, ты шутки понимаешь, — с опозданием оправдывался Толчишкин.

Павлов взглянул на его по-детски обиженное лицо, в погрустневшие в желтых ресницах глаза, на опущенные уголки губ, и ему сразу стало неловко. Он почувствовал себя смешным и виноватым.

— Это я так, любя, — мягко сказал он Толчишкину и смущенно улыбнулся. Потом сощурился, положил Васе на плечо руку и уже совсем по-свойски, по-приятельски добавил:

— Знаешь что? Ты все-таки хороший малый. И я тебя люблю. Вот и все. Дай я тебя поцелую.

Толчишкин опешил, даже попятился.

— Чудак! —растерянно и растроганно бормотал он, освобождаясь от крепких объятий Павлова. — Я ж не девушка. — И, помолчав, добавил: — Думаешь, я тебя не люблю? Нет? Ну, вот тебе, вот, — и обхватив Павлова сильными горячими руками, Толчишкин крепко поцеловал его прямо в губы.

Они стояли теперь друг против друга, довольные и радостные, забыв о нашем существовании.

— Эх, Ваня, друг ты мой дорогой, не знаешь ты меня, — уже совершенно серьезно, без всяких шуток говорил Толчишкин. — Думаешь, я такой развязный? Я никогда в жизни не сделал глупого шага. Мне и сейчас, как в первый день свадьбы, не стыдно своей Марусе в глаза взглянуть. Это только язык мой. Неужели ты не видишь?

Мы с Костей по очереди расцеловали Павлова, пожелали ему удачи, а когда за ним захлопнулась дверь, подумали: почему бы и нам не отправиться в Нивки? Ведь это последний, заключительный акт! Небывалое зрелище!

Узнав о нашем намерении, Толчишкин живо перестроился. Перед нами предстал уже не веселый затейник, а «казанская сирота». Скрестив на груди руки и приняв горестный вид, Вася жалобно заскулил:

— Братцы, не дайте умереть человеку от зависти и любопытства, возьмите с собой. Век буду за вас бога молить.

На губах Кости Обжигалина заиграла улыбка. Это был верный признак согласия. Страстный поклонник Васиных шуток, Костя не мог отказать печатнику в поездке. Вася хорошо знал эту слабость редактора и умело пользовался ею. А тут и Скипидаров посмотрел на нас молящими глазами. Решили взять и его — неудобно было отказывать гостю.

— Вчетвером веселее будет ехать, —заключил Обжигалин и стал собираться в путь.

Но дорога не сулила нам веселья. Не успели мы запрячь в санки своего коня Ваську, как над нашими головами загудели самолеты. Их было так много и летели они так низко, что рев моторов оглушил нас. Казалось, немецкая авиация заняла все небо. Огромные транспортные «юнкерсы-52» с фашистской свастикой на фюзеляжах неслись на восток.

— Видали мы таких! — задиристо крикнул Вася Скипидаров, а сам проворно юркнул под сосну и скрылся под ее густым шатром.

— Оно и заметно, — не упустил случая подшутить Толчишкин и продолжал спокойно запрягать лошадь.

Спокойствие Васи в эту минуту объяснялось не столько смелостью, сколько привычкой. С тех пор как в районе Старой Руссы наши войска окружили шестнадцатую немецкую армию, мы жили, работали и воевали под стаями черных крылатых хищников. Целые эскадрильи пролетали над Серболовским лесом, но ни одна из них не трогала партизан: им было не до нас - самолеты держали курс на Демянск. Туда они доставляли продовольствие, горючее и боеприпасы, оттуда вывозили раненых.

Однако о мерах предосторожности мы не забывали, особенно после печальных событий в Остром Камне и Глотове.

И сейчас Обжигалин приказал всем укрыться.

— Пешком по земле ходят, бродяги, — поругивался Толчишкин, уводя под навес коня. —Этак можно и гранату им в кабину забросить.

Я стоял под сосной, прильнув щекой к толстому, щербатому — раненному осколком — дереву, и вдыхал острый ароматный запах хвойного леса. По коричневой древесной коже медленно сползали похожие на мед, янтарные струйки смолы.

Когда все стихло, мы отправились в путь.

Всю дорогу Вася Толчишкин смешил нас своими рассказами, и мы не заметили, как очутились на опушке леса. Перед нами открылось широкое поле. Невозможно было смотреть на искрящийся под солнцем снег. Не успели мы переехать поле и спуститься в овраг, как явственно расслышали нарастающий гул самолета.

— Опять летят, чтоб их разорвало! — с раздражением воскликнул Обжигалин.

На этот раз летел корректировщик «фокке-вульф». Партизаны называли его другими именами: «рама», «дровни». Самолет плавно прошел в сторону леса, а потом вдруг развернулся, спустился вниз и уже на бреющем полете, с выключенным мотором ринулся на нас. Длинная пулеметная очередь рассыпалась в воздухе.

Мы выскочили из саней и подстегнули коня. Тот рванулся вперед и понесся по дороге крупной рысью. Нам ничего не оставалось, как ложиться в снег. Никакого укрытия поблизости не было. Лес остался позади.

Тем временем самолет делал второй заход. Есть ли на свете что-нибудь противнее, чем беспомощно лежать мишенью на снегу, видеть, как разворачивается самолет, и ждать, где пройдет смертоносная строчка — по твоей спине или немного поодаль. На этот раз строчка прошла совсем близко. Мы видели, как вскакивали под пулями снежные дымки.

Пока самолет делал новый разворот, мы успели доползти до канавы. Тут вроде безопаснее. Переглянулись. Ну, что делать? Снова пронзительный гул, снова пулеметная дробь.

Вдруг Толчишкин не выдержал и несколько раз выстрелил из своего полуавтомата.

— Ты что? — набросился на него Обжигалин. —Ориентир потерял? Твоя пуля ему как слону дробинка. Только себя подведешь.

Мы с тревогой смотрели в сторону леса, ожидая очередного возвращения «фокке-вульфа», но он больше не появлялся. Вероятно, пилот счел свою задачу выполненной. Толчишкин по-своему объяснил поведение фашистского летчика:

— Струсил. От моей зенитки смотался. Надо было мне бить с первого захода. Тогда и страху никакого не видели бы.

Стряхнув с себя снег и посмеявшись друг над другом, мы пошли искать своего Ваську. К счастью, идти нам пришлось недолго. Умный конек, почувствовав за собой пустые сани и потеряв управление, встал посреди дороги и ожидал хозяев.

Сиденье и оставшийся в санях тулуп были пробиты пулей.

— Вот она, немецкая аккуратность, — усаживаясь в сани, говорил Толчишкин. — И с воздуха разглядели, кто где сидит. Специально в редакторов метили.

После перенесенной тревоги захотелось подремать. Даже Толчишкин утратил дар красноречия. Он смачно позевывал и молчал.

Сзади послышался топот копыт. Нас нагоняли легкие санки. Следом за ними скакал верховой, в котором нетрудно было узнать Павлова.

— Эй, редактора! — раздался голос комбрига. — Вы и тут нас опередили?

— Это ж печать, Николай Григорьевич, — за всех ответил Обжигалин. — Она и должна идти впереди. Кто ж дорогу освещать будет?

— Ладно, ладно. Посмотрим.

Собственно, смотреть было нечего. Сравнивая храпящего позади нас рысака, на котором ехали Васильев, Орлов, Асмолов и Головай, с нашим конем, мы сразу поняли, что на этот раз нам придется отступить от сложившейся традиции печати. Наш Васька, хотя и слыл трудолюбивым и послушным, но бегать не умел, и мы с первой минуты начали катастрофически отставать.

Павлов, желая лишний раз побыть в компании с нами, сдерживал бег коня, гарцевал сбоку. Едва мы успели рассказать ему о дорожном происшествии, как в воздухе опять загудел самолет. Он пролетал как раз над тем местом, где ехало командование. Мы с Костей приготовились выскочить из саней, но нас удержал Толчишкин.

— Куда? Или пуганая ворона куста боится? —бросил он нам. — Самолет за тридевять земель, а вы — нырять.

Воздух опять прорезала пулеметная очередь. Павлов сразу же пришпорил коня и галопом понесся вперед. Мы, привстав на сиденьях, с тревогой наблюдали за происходившим. Вот от саней отделился человек и упал в снег. За ним — второй, третий. Кто-то остался сидеть на месте.

— Чего он там ждет? Прыгал бы скорее! — нервничал Толчишкин.

Вздох облегчения вырвался у нас, когда самолет, после двух заходов, взмыл к небу и скрылся в облаках. Спрыгнувшие седоки пустились догонять подводу. Как мы узнали потом, в санях оставался Васильев.

— Это ты зря, — заметил Орлов, поудобнее устраиваясь на сиденье. — Перед нами-то можно было и не демонстрировать свою храбрость. Мы ее и так знаем. Всякое могло случиться. — И помрачнел, увидев над шеей коня расщепленную пулей дугу.

Как нам стало известно позже, эти налеты фашистских самолетов не были случайными. Встревоженное активными действиями партизан, немецкое командование отдало приказ авиации обстреливать Партизанский край.

Яркий солнечный день был уже на исходе. Наступил час, назначенный для сбора подвод в деревне Нивки.

Часть обоза нам удалось увидеть в пути. Мы нагнали подводы Малышевского сельсовета. Сопровождал их сам председатель. Так было условлено. Из-под сена виднелись зашитые в новые холстины мясные туши и куски сала, бочонки с маслом и медом, самотканные мешки с крупой и пшеницей. Несколько подвод были нагружены фуражом. На возах сидели тепло одетые и готовые ко всему подводчики. Сзади, шумно переговариваясь, шли провожающие.

На передней подводе ехал Роман Русаков. Его могучую фигуру облегал тулуп с высоким воротником, на голове красовалась мохнатая заячья ушанка. Поздоровавшись с нами, он степенно расправил широкую бороду, которая закрывала собой почти всю грудь, и хитровато улыбнулся.

Мы с Костей на минутку перешли к Роману, чтобы поговорить с ним. Только тут мы заметили, что на дуге вязью было выведено: «Смерть немецким оккупантам!» Мешки, возле которых сидел старик, тоже имели надписи. На одном мы прочитали: «Привет дорогим ленинградцам!» На другом мешке кто-то написал еще более лаконично: «Мы — с вами!»

— Это открытки, а заказные письма там, внутри, — заметив наше любопытство, пошутил Роман. — Каждому хотелось написать что-то теплое, сердечное. Редкая посылка без письма осталась.

Старик охотно поведал нам о жизни в селе, поделился своими думами о войне.

— Одного понять не могу, — говорил Роман, — как мы их сюда впустили? Народ жалко. Дюже страдает.

Перегнувшись через передок, я смотрел, как убегает под полозья саней дорога, воскрешая в памяти свои прежние поездки по снежным полям и лесам Псковщины.

Дорога!.. Волнует она русское сердце своей неповторимостью, расставанием с чем-то старым, пережитым, стремлением к новому, неизвестному. А бывают дороги опасные, связанные с большим риском, грозящие смертью. Однако и тут русский человек не раздумывает. Раз нужно отечеству, он без страха пускается в путь, даже если это — дорога через фронт...

Под копытами коня зашелестела бумага. Обжигалин рывком подался вперед и ловко подхватил немецкую листовку.

— Новенькая, еще краской пахнет, — сказал он, — Наверно, эти желтокрылые набросали.

На изрядно помятом листке был изображен нагло ухмыляющийся, самодовольный Гитлер. Часть его лица оказалась оборванной — удар конского копыта пришелся ему прямо в висок.

— Опять фюрер? — заглянув через плечо, спросил Роман. — Что ж, в темноте и гнилушка светит. Про што он пишет-то? Небось, опять про реформу? Читал. Ничего не скажешь, культурные воры. Простой вор гроша назад не отдаст. Возьмет — и баста. А эти нет. Наворовали, награбили, а теперь по клочку обратно отдают. Да еще похваляются: вот мы какие добрые.

На листовке был нарисован русский крестьянин с женой и дочерью. Веселые, улыбающиеся, они прохаживались по хлебному полю. Рядом — тот же крестьянин, уже заросший бородой, с винтовкой в руках ничком лежал на земле. Сверху подпись: «Что лучше — хлеб, пища или снаряды и пули? Выбирай!»

— Давно выбрали, — не удержался Роман. — Без ихних советов обошлись. Сперва оккупантов в землю загоним, а потом и по хлебному полю пройдемся.

Вернувшись к своим саням, мы увидели, что и оба Васи рассматривают немецкие листовки.

— Смотрите! — крикнул Обжигалин, привстав с места и указывая через спину лошади на дорогу. — Что это? Похоже — костер.

Верно, на обочине дороги горел костер. Вокруг него суетилась группа ребятишек. Одни держали в руках лыжи, другие подбрасывали в огонь разноцветные листки бумаги.

— Эй, пацаны! — крикнул Толчишкин, — Дуйте сюда. Что вы там делаете? Масленицу провожаете?

— Фашистские листовки жжем! — нестройным хором ответили ребята, признав в нас партизан.

— Ох, и много их было. Весь день собирали.

— А теперь руки греем. Только тепла от них мало.

— Это про что ж листовки-то? — поинтересовался Обжигалин.

— Не знаем, мы их не читали. У нас уговор такой: кто больше сожжет листовок не читая, тот поедет к партизанам за газетами. Только листовки сырые — горят плохо.

— Не так сырые, как лживые, — поправил старший. — Даже на огне шипят.

— Вот молодцы! Смотри, как в политике разбираются, — заметил Толчишкин.

— Дайте-ка нам штук десяток, — попросил Обжигалин и, видя замешательство ребят, добавил: — Нам для служебных надобностей.

— Ну, если для служебных, берите. А так — не дадим.

Да, не помогал немцам и арсенал пропагандистских средств. Казалось, трудно было конкурировать нашим серым, подслеповато напечатанным партизанским газетам и листовкам с немецкими красочными плакатами и лубочными картинками, с цветными журналами и открытками. Но верх был на нашей стороне. Наша печать имела силу закона. Фашистская же пропаганда рассеивалась, как туман.

— Не вышел из Геббельса издатель, — шутливо сказал Обжигалин. — Издает он много и довольно красиво. Но кому от этого польза?

— Плакали денежки, — махнул рукой Толчишкин. — С таким издателем Гитлер в трубу вылетит. Писали писаки, а читать будут собаки. — И зло разорвал немецкую листовку на мелкие клочки, бросив их под ноги лошади.

Налетевший ветер легко подхватил бумажные обрывки и погнал их по снежному полю в сторону запада, откуда они были заброшены.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ПРОВОДЫ

Когда мы подъехали к Нивкам, солнце уже коснулось частокола леса. Серпик луны, так и не уходивший с неба, проступил ярче, отчетливее. Оттаявшие за день деревья чернели, словно обугленные. С крыш свисало множество ледяных сосулек, издали похожих на огромные гребни.

Под деревьями и навесами, в садах и огородах стояли лошади, толпились люди.

Два Васи пошли обогреться к кому-то из знакомых (была ли в крае такая деревня, где бы Толчишкина не знали!), а мы с Костей направились в дом, ставший временным штабом. В нем собралась большая группа командиров и работников тройки. Там же мы встретили и командира роты из отряда «Буденновец» Ивана Александрова. Мы вошли как раз в тот момент, когда Васильев говорил ему:

— Ваша задача, Александров, обеспечить охрану обоза. Человек вы опытный, по тылам ходили много. Вот и примените свой опыт. С полпути пришлите связного. Пусть нам донесет о движении обоза. Все-таки будет легче, чем жить в неведении много дней.

— Слушаю! — прогудел Александров и глянул на нас, улыбаясь одними уголками губ.

Поруценко доложил: подводы собрались дружно. Даже из Пустой Болотни и Тюрикова, где продолжались бои, возчики приехали без опозданий. Весь обоз разбит на группы — по тридцать подвод в каждой. Эти маленькие отряды будут двигаться на определенной дистанции друг от друга. Впереди поедет разведка. Охрана займет место в голове и в хвосте колонны. В группах назначены старшие: через конных связных они будут получать распоряжения от начальника. Сбор всех групп предполагается у линии фронта. Условный пункт — деревня Лопари.

- Ну что ж, осталось пожелать вам доброго пути, — чуть грустно сказал Васильев и внимательно оглядел собравшихся.

Комбриг не собирался произносить успокоительных речей, утешать отъезжающих. Да и к чему это? Все отлично понимали: дорога через фронт — не увеселительная прогулка.

— Федор Ефимович! — обратился комбриг к Потапову. — Держите людей в постоянном напряжении. Проявите твердость характера. Помните: в такой обстановке худший враг — беспечность и ротозейство.

— И не спешите браться за оружие, — посоветовал Асмолов. — Слышите, Александров? Избегайте стычек с врагом. Не устраивайте перестрелок, не давайте себя обнаружить. Старайтесь пройти без боя.

— А самое главное, — поднялся с места Орлов, — не теряйте веры в успех. До последней минуты верьте, что вы можете провести обоз. Вера — эго уже половина дела. Без веры в сердце можно любое дело провалить.

Слушая напутствия командиров, Павлов недоумевал: почему они были обращены только к Потапову и Александрову? Разве роль разведчика не была такой же важной, как и остальных? Или, быть может, в последнюю минуту командование передумало, решило обойтись без разведки?

— А мне какой наказ, Николай Григорьевич? — подойдя к комбригу, спросил Павлов.

— Тебе? — в светлых глазах Васильева мелькнула тень грусти. — Будь таким, какой есть. Оставайся самим собой и не кидайся в огонь. Ясно?

— Ясно, товарищ комбриг! Спасибо! —дрогнувшим от волнения голосом ответил Павлов и отошел в сторону.

Васильев давно уверился в решительности и твердости характера Павлова. Не сомневался он ив благоразумии разведчика, но больше всего ценил его смелость. Эту черту он считал высшим качеством человека.

— Может быть, ты сам что-нибудь скажешь на прощанье? — спросил Васильев.

— Скажу, Николай Григорьевич! Трудностей я не страшусь. Никогда не бегал от них, всегда шел навстречу. Так меня комсомол воспитал. И теперь счастлив, что судьба бросила меня на опасный участок. Если останусь жив, с гордостью скажу, что воевал в Партизанском крае.

Павлов несколько секунд помолчал, потом, словно опасаясь, что его могут понять неправильно, добавил:

— Не подумайте, что я доволен войной. Пропади она пропадом. Мне бы сейчас не автомат на шее носить, а над газетной полосой голову ломать.

Васильев, подойдя к разведчику, крепко обнял его и поцеловал. Только теперь разглядел Павлов, как исхудало и осунулось лицо комбрига. Видно, много он пережил за последние дни.

Затем Васильев тепло простился с остальными отъезжающими. Его примеру последовали Асмолов, Орлов и Головай (Алексея Тужикова и Семена Беспрозванного на проводах не было, они уже вылетели в Валдай).

— А теперь, товарищи, присядьте перед дорогой. Как уж принято по русскому обычаю, — предложил комбриг и сел первым.

Пожелав еще раз счастливого пути, Васильев проводил до крыльца уезжающих с обозом.

Павлов оказался впереди всех. В его разгоряченное, пылающее лицо дохнул колючий северный ветер. Крепчал мороз. Пробираясь между возами к привязанному у забора коню, разведчик никого не замечал вокруг. Он весь был во власти недавнего разговора, а тут еще образ Людмилы не давал ему покоя.

Как ни пытался он отвлечься, не думать о ней, — ничего не получалось. Ему было безмерно трудно уезжать, не простившись с Осокиной, не выяснив до конца своих отношений с ней.

А Людмила была здесь, в Нивках. В ту минуту, когда разведчик пробирался между возами, закутанная в шаль, она поднялась на крыльцо дома, из которого он только что вышел.

— Осокина?! — удивленно воскликнул комбриг, увидев в дверях разведчицу. — Зачем вы здесь? Мы же условились — шестого? Почему дисциплину нарушаете?

Лицо у комбрига было строгое, а глаза чуть-чуть улыбались. Видно, в душе он был доволен приходом Людмилы и радовался за Павлова.

— Простите, Николай Григорьевич. Не утерпела... — Осокина смущенно опустила глаза и сняла с головы шаль. Темно-каштановые волосы пышно рассыпались по плечам, обрамляя разрумянившееся на морозе лицо.

— Откуда узнали?

— Какая же я разведчица, если бы такое событие упустила? — простодушно ответила девушка. — А когда узнала — захотела посмотреть. Заодно и паспорта принесла.

Разговаривая с комбригом, Осокина незаметно оглядела всю комнату: Павлова не было.

Это удивило и встревожило ее. Не выдержав, она почти прямо спросила:

— Кому же мне передать паспорта? Павлову? — Нет. Павлова вы не найдете. Давайте сюда. И в дальнейшем — обращайтесь ко мне.

— К вам? А что с Павловым? — в голосе девушки слышалась тревога.

— Ничего, — поспешил успокоить ее комбриг, заметив на лице Осокиной испуг. — Уезжает он. И сейчас где-то там вокруг подвод хлопочет.

Пытаясь скрыть волнение, Людмила снова закуталась в шаль и заторопилась к выходу. Васильев не удерживал ее. Вскоре он и сам вместе с остальными командирами покинул теплую избу.

Улица Нивок была заполнена людьми. Провожать обоз прибыли жители окрестных деревень.

На западе, куда только что закатилось солнце, горела необыкновенно яркая заря. На фоне грязноватого снега и бледно-зеленого, как выжатый лимон, неба, она казалась искусственной. Будто на огромной небесной сцене кто-то включил розовый свет, забыв затемнить зал. Сумерки едва наступали.

Люди готовились в путь. Глухо шумел возбужденный народ. Поцелуи, похлопывание по плечу, ободряющие напутствия — все это сливалось в какую-то волнующую симфонию звуков. Было в ней что-то торжественное и в то же время тревожное. Нет-нет да и возникала у кого-нибудь мысль: а может быть, видимся в последний раз? Но ее отгоняли как непрошеную.

Мы с Костей Обжигальным с любопытством наблюдали сцены прощания. На душе было и радостно, и неуютно. Какая-то невыразимая тоска рождалась в груди. Так случалось при всех проводах в тылу врага: оставаться на месте для нас было гораздо тяжелее, чем отправляться в любой, самый опасный путь.

По-разному расставались люди. Петр Гусев прощался с женой молча. Чтобы скрыть слезы, женщина склонилась к мужу и суетливо теребила на его груди уголки шинели. Любуясь женой, Петр положил руки на ее плечи. Пальцы утонули в мягком лисьем мехе воротника. Потом он порывисто три раза поцеловал жену и, оторвавшись, зашагал к возам крупно-крупно, не оглядываясь.

У других саней пожилая колхозница провожала в дорогу своего сына.

— Петенька, милый! В дороге-то догляду больше имей. Старших слушай. Гляди не простудись, малютка ты моя...

— Полно тебе, мама. Что ты меня, как ребенка... Услышат — смеяться будут.

Были среди провожающих и дети. Мальчик лет восьми, насупясь и надвинув на глаза ушанку, чуть не плакал.

— Папа, а ты скоро приедешь? — спрашивал он у отца.

— Скоро, сынок, скоро, — утешал его отец, глядя куда-то в сторону, понимая, что говорит неправду.

Откуда было знать малышу, что война не терпит ни четких расписаний, ни распорядка дня? Отец мог не приехать не только через месяц или два, он мог не вернуться вовсе.

— А ты останься, папа, — не унимался мальчик. — Ну кто тебя посылает, кто?

Отец задумался. И в самом деле — кто? Трудно ответить сыну, не поймет. Но все же попытался:

— У каждого человека, сынок, есть сердце. Понимаешь? И у меня есть, и у тебя. Вот оно мне и сказало: поезжай. Там наши люди с войной борются. Надо им хлеба привезти. Покушают, еще дюжее станут, скорее войну победят, прогонят ее отсюда. Понял?..

Мальчик кивнул головкой и улыбнулся.

Володю Узорова провожала сестра Нюра. Она стояла у плетня и повторяла одну и ту же фразу:

— Не лезь в огонь. Слышишь?

Узоров молчал. В новой немецкой шинели он казался статнее и стройнее. Какое-то нетерпение и беспокойство было написано на его лице. Приподнимаясь на носки, он пристально вглядывался в полутьму, словно кого-то разыскивал. В эту минуту к ним подошел комбриг.

— А вы зачем здесь? —удивленно спросил он Нюру.

— Брата провожаю, — растерянно ответила девушка и кивком головы указала на Володю.

— Хитер народ. У каждого своя причина, — усмехнулся Васильев.

Володя даже в присутствии комбрига не переставал поглядывать куда-то в сторону. Васильев заметил это и проследил за его взглядом. Поодаль сидел на возу Роман Русаков и провожавшая его Нина.

Беспокойными глазами следила она за проходившими мимо партизанами и подводчиками. Наконец увидела Узорова. Вырвавшись из объятий деда, девушка стремительно подбежала к разведчику и, не замечая присутствующих, крепко обняла его и поцеловала.

Узоров растерялся. Видя его смущение, комбриг отошел в сторону.

Над снежными улицами села раздался голос Потапова. Выполняя приказ, начальник обоза тщательно готовил людей к отъезду, отдавал последние распоряжения. Он осматривал подводы придирчиво, как строгий хозяин. Кажется, все было в порядке, но Потапов продолжал сыпать замечаниями. Если бы партизаны не знали его, они могли бы подумать, что все обречено на провал.

— Вопросов нет? Все понятно? — в который раз спрашивал подводчиков Потапов.

— Понятно! — хором отвечали крестьяне.

— Ну, смотрите у меня! — строго наказывал Потапов. — Дисциплина должна быть железная. Никаких отступлений от намеченного порядка! Двигаться только ночью и только по лесам. Делать по двадцать километров в ночь — самое малое. Соблюдать полную тишину. Предупредите всех: не разговаривать в пути, не курить. При каждой остановке выставлять часовых, патрулей и наблюдателей. Зорче следить за воздухом. Самолеты к фронту так и шьют. Могут обнаружить. Если в деревне захватит бомбежка — из домов не выскакивать, обоз не выдавать.

Колхозники внимательно слушали приказания Потапова Слушал их и Роман Русаков, а про себя думал: «Помогут ли эти предупреждения? Обоз ведь не пеший человек. Не может он двигаться бесшумно».

Когда по команде Потапова все притихли, комбриг твердым, неторопливым шагом прошелся вдоль нагруженных саней. Обернувшись, он подмигнул возчикам:

— Ну как, герои, не робеете?

— Волков бояться — в лес не ходить, — ответил за всех Роман Русаков. — Поглядим, какая она там, у немцев, линия-то. — Подумал-подумал и добавил: — Наша-то, конечно, тверже... И справедливее. Это мы знаем.

— Ну что ж, товарищи! В далекий путь отправляем мы вас, — сказал Орлов. — На опасное дело идете. Но это благородное, честное и мужественное дело. Вам предстоит проложить дорогу через фронт и доказать тем самым, что для советского человека нет преград.

Толпа замерла. Легким ветерком прошумел вздох.

— Хлеб и мир — эти два слова неразделимы, — продолжал Орлов. — Не зря в народе принято встречать друзей хлебом и солью. Но сейчас хлеб стал оружием. Мирный хлебный обоз — это бомба по врагу. Берегите же его, товарищи, по русской пословице: как зеницу ока.

Уже бледнела заря, надвигалась ночь. Смолкли прощальные напутствия, подводчики влезли на возы.

Васильев взмахнул рукой.

— Приготовиться! По коням! —скомандовал комбриг.

— По коням! — пронеслось в морозном воздухе.

— Счастливый путь, дорогие друзья!

— Большой земле, Ленинграду нашему — привет передавайте!

— Пожмите руки за нас рабочим! Скажите — псковичи не забывают своих братьев!

— Счастливый путь и — до скорой встречи!

— Готовы? — в последний раз спросил Потапов.

— Готовы! — как эхо, прошло по обозу.

— Трогай!

Дернулась вперед и сорвалась с места белая передняя лошадь. Пристывшие к снегу полозья саней скрипнули и заскользили по укатанной дороге. Без понукания, следом пошла вторая лошадь. Потом третья, четвертая. На пятой девушка, в платке по самые брови, помахала рукой.

— Счастливый путь! Счастливый путь!

Какая-то женщина вышла вперед, подняла на вытянутых руках свою малолетнюю дочурку, громко сказала:

— Смотри, доченька! В Ленинград поехали! К своим!..

Людмила уже потеряла всякую надежду увидеть Павлова. Прижимаясь щекой к корявому стволу дерева, она чувствовала, как дрожит вся от охватившего ее волнения.

В эту минуту из темноты, словно из-под земли, вынырнул всадник. Ладно сидя в седле, он резко остановил коня, поднял его на дыбы. Конь с тонкими стройными ногами приплясывал под всадником, закидывая голову, закусывал удила, роняя с губ пену. Улица огласилась громким ржанием.

Осокина вздрогнула и отскочила от дерева. В лихом всаднике она узнала Павлова. Радостная и растерянная, девушка выбежала на дорогу и остановилась в нерешительности. Что делать?

Но размышлять было поздно. Павлов вскинул поводья и дал коню шпоры.

Видя, что упущена последняя возможность, Людмила громко, что было сил, крикнула:

— Возвращайтесь скорее, милые!

Услышав знакомый голос, Павлов круто осадил коня и повернулся лицом к селу. Но напрасно вглядывался разведчик в толпу. Ему не удалось увидеть Людмилу. Решив, что ошибся, Павлов с досадой взмахнул хлыстом и скрылся в мутной морозной мгле, оставив позади себя столб снежной пыли.

«Наверно — так надо», — подумала про себя Людмила, но слезы застилали глаза.

Как на параде, одна за другой, проходили подводы. Они легко скользили по дороге и быстро исчезали в темноте.

— После войны такого не увидишь! —сказал Обжигалин, неопределенно разводя руками. — Это только сейчас можно...

— Увидишь! —уверенно сказал Орлов. — Будет и после войны. Поведем наши красные обозы — в Ленинград, в Москву. Только веселее, спокойнее поведем.

— Безумцы! На такой риск пошли, — донесся из темноты хрипловатый голос.

— Риск — дело благородное! —нарочито громко сказал кто-то.

Как бы невзначай, возникла песня. Начала ее какая-то женщина. Мягким грудным голосом она запела:

В путь-дорожку дальнюю я тебя отправлю.  Упадет на яблоню белый свет зари...

Группа девушек подхватила слова песни, понесла их над селом:

Подари мне, сокол, на прощанье саблю.  Вместе с острой саблей пику подари...

Провожая подводы, мы незаметно оказались на краю деревни.

Из-за облака выглянула луна, осветила дорогу. Обоз растянулся километра на два. Передние подводы уже подъезжали к высокому кургану Татинцу, готовясь спуститься по лесной просеке на скованную льдом Полисть, а последние только что вышли из Нивок. Сытые кони, пофыркивая, переходили на мелкую рысь, их сдерживали подводчики. На последнем возу ехала женщина. Она долго оглядывалась, потом сдернула с головы красный платок, помахала им в нашу сторону.

— Счастливый путь!

Лес стоял недвижный, застывший. Люди, в тяжелых тулупах и шубах, тоже как будто застыли. И только глаза блестели под сдвинутыми бровями.

Проводив обоз, мы направились обратно в лагерь. Ночь была тихая, безветренная, но очень морозная. Небо казалось удивительно чистым, словно вымытым, а луна такой яркой, что даже пятна на ней рассмотреть было трудно.

Мы ехали молча. Говорить не хотелось. Радость в душе перемежалась с тревогой. Начало получилось удачное. Но хорошо то, что хорошо кончается. А до конца еще было очень далеко.

В ночном небе возник прерывистый гул. Словно кто-то ударил по туго натянутой в воздухе гитарной струне. Над нами летел самолет.

— По звуку слышу, наш, — оживился комбриг.

— Поздравить прилетел. Молодец! —подхватил Орлов.

И снова наступила тишина. Она располагала к раздумьям и воспоминаниям.

Было о чем подумать нам в эту памятную мартовскую ночь. Хлебный обоз отправлялся через линию фронта! Это скорее строка из фантастического романа, чем запись в официальном донесении. Простые советские люди, не связанные ни директивами, ни приказами, добровольно, по зову сердца, повезли братьям-ленинградцам собранные в перерывах между боями плоды народной земли, плоды своего труда.

А ведь когда-то, в первые дни войны, кое-кто из нас неясно представлял, как в условиях фашистского террора поведет себя население.

Страшное это было время. Только что прокатились фашистские войска, еще дымилась израненная в горячих боях земля, а в занятых врагом районах уже устанавливался зверский режим. В городах и селах появились виселицы. Всякое сопротивление каралось смертью.

Нас, партизан, на псковской земле в те дни было еще немного. Неопытные, рассеянные по разным районам, мы не могли тогда в глазах у местных жителей создать впечатления о себе как о крупной силе, способной к сопротивлению и к защите от фашистских зверств. Помогать нам в тех условиях могли только люди, готовые каждую минуту принять смерть.

И некоторые из нас задумались: пойдут ли наши люди на такой подвиг? Да и не поставим ли мы жителей под удар, не обречем ли их на расправу? Даже в занятой немцами родной деревне Шемякине, куда я иногда проникал, вначале я доверительно давал задания только избранным людям, и среди них раньше всех — Ивану Гусеву.

Первое время наш отряд хоронился в лесах. Населенных пунктов мы избегали. Шалаши и землянки, опустевшие брошенные хутора и сараи были нашим убежищем. Совершая небольшие боевые операции и диверсии, распространяя листовки, собирая данные разведки, мы действовали слишком осторожно, маскировали себя.

Своих баз у нас тогда не было. За продуктами приходилось идти в деревню. Но и тут мы, славковские партизаны, вели себя робко. С котелками и флягами выходили мы из леса, открывались только тем, кого хорошо знали, а остальным выдавали себя за немецких переписчиков или прохожих, отправившихся на поиски пропавших без вести семей. Люди все равно узнавали нас, прятали улыбки и наливали нам пожирнее щей, ставили кувшины молока, давали в дорогу продукты.

Вспомнился и такой почти анекдотический эпизод Слякотной осенней ночью мы, четверо славковских партизан, — Иван Туманский, Александр Попов, Вася Крылов и я — подходили к деревне Индеево (южнее Славкович). Всем нам ужасно хотелось есть, а еды никакой не было. Кто-то предложил пройти по селу и собрать продукты под видом немцев. Считали, что так будет лучше. «Близко находится фашистский гарнизон, и вряд ли жители осмелятся вынести хлеб партизанам», — думали мы. Я в этой группе изображал переводчика.

Безжалостно коверкая русский язык, стоя под окнами в непроглядной тьме, мы говорили жителям, что у нас испортилась машина и нам захотелось есть. Страшась расправы, люди молча, с отвращением и злобой выносили нам куски хлеба. Молодая женщина, не сказав ни слова, даже не открыв окна, продавила в раме стекло, — и к нашим ногам полетел хлеб, усыпанный стеклянными осколками.

Правда, кто-то из жителей все-таки разгадал нашу маскировку, проследил, куда мы пошли, и на следующее утро к месту нашей стоянки из этого села пришла подвода, груженная продуктами. Теперь было неловко об этом вспоминать.

Вскоре мы поняли свою ошибку, пошли к народу смело и открыто. Люди встретили нас тепло, по-братски. Они были готовы на борьбу, на подвиг с первого дня войны. Жители связали с нами свою судьбу. Поднялись на битву отцы и сыновья.

И вот теперь — обоз через фронт!..

В лагере нас ожидало приятное известие: московское радио передало сообщение о занятии нашими войсками города Юхнова. Освободилась смоленская земля. Еще раз попали в сводку и боевые дела ленинградских партизан.

Я не забывал свою обязанность: ежедневно утром и вечером сообщать комбригу и комиссару сводку Информбюро, рассказывать о важных событиях в стране и за границей. Проделывал я это всегда с большим удовольствием.

В бригадной землянке было накурено. Густой махорочный дым плавал в воздухе. Видно, ее обитатели усердно нажимали на табак, стараясь подавить свое волнение.

На столе лежала радиограмма, адресованная в Ленинградский штаб партизанского движения. «Обоз вышел в путь. Встречайте», — прочитал я первые слова. В тексте назывались координаты. Далее говорилось о том, что скоро будут направлены письма в Центральный Комитет и Ленинградский обком. Вторая радиограмма была адресована в штаб Северо-Западного фронта. Командование просило дать указание восьмой гвардейской дивизии о содействии обозу при переходе фронтовой полосы.

Спать никому не хотелось. Васильев и Асмолов уткнулись в какие-то бумаги. Тетя Фрося, как мы звали бригадную хозяйку, чинила полушубок. Оказывается, пуля немецкого пулеметчика продырявила комбригу рукав.

— Долго ли до беды, — ворчала тетя Фрося. — Пуля ведь никого не щадит. Остерегаться надо.

То ли под впечатлением отправленной в Ленинград радиограммы, то ли из каких других соображений, только Орлов, подозвав меня и усадив рядом с собой, неожиданно начал глубокомысленный философский разговор.— Вот что, дорогой, — проговорил он. — Нам надо так воспитывать партизан, чтобы они презирали смерть. Не думали о ней. Чтобы у них все мысли были о жизни. Любить жизнь! Всегда и везде, в любой обстановке! Любить и и видеть, куда она идет, что умирает и что рождается в ней. Участвовать в ней активно, страстно, беззаветно. Это наш девиз. Любить — и ради жизни, во имя ее — идти на подвиг.

Он покосился на меня и добавил:

— А то некоторые журналисты в тылу врага даже дневники перестают писать! Думают, все равно это ни к чему, пропадут они где-нибудь, да и авторы могут погибнуть.

Этот камушек был заброшен в мой огород. Я вытащил из сумки тетрадь и показал Орлову. На обложке было написано: «Дневник».

- Да я не про тебя, — схитрил Орлов. — Ты ж не один здесь!

Но с дневниками мне, действительно, не везло. Два раза они попадали в огонь. Да и этим клетчатым тетрадям, исписанным мелким бисерным почерком, тоже не суждено было уцелеть.

Спросив разрешения, Орлов начал перелистывать дневник. Там были стихи.

— Пишешь — и никому не читаешь, — упрекнул он меня. — Напрасно. Видел, как песня-то разошлась? Поют, переписывают. Надо ее отдельной листовкой выпустить. Передай Обжигалину.

Он говорил о «Песне нашего отряда», которую я написал еще в январе, перед боями за Холм. Своих композиторов у нас не было. Песня исполнялась на мотив «Марша танкистов». Партизаны назвали ее «Песней-клятвой» за суровый и мужественный припев:

Скорей умрем, чем встанем на колени,   И победим скорее, чем умрем!

...Когда я возвратился в свою землянку, сквозь мглу мартовской ночи уже начинали пробиваться первые проблески рассвета. Мои друзья давно спали. Только Обжигалин, заслышав шаги, быстро поднял голову, но тут же вновь уткнулся липом в подушку.

Улегшись на нарах, я слушал, как задумчиво шумел за окном сосновый бор. О многом передумал я перед сном. Любить жизнь, всегда и везде! Любить и видеть, куда она идет, что умирает и что рождается в ней. Участвовать в жизни страстно и беззаветно. Не быть сторонним наблюдателем. Какие это настоящие слова и как слились они с образом советского человека!

В памяти, как в калейдоскопе, проносилась вся моя жизнь. Нелегкой была она и все-таки интересной. Судьба не баловала меня. Детство сложилось трудным, безрадостным. В семье было восемь душ, а работников — двое. Не хватало хлеба. Ели сушеный мох, полову, льняной жмых.

Учиться стало трудно. Ведь и у нужды большая власть. По ее велению бросил я школу, пошел с матерью просить милостыню. Надо же было как-то добывать кусок хлеба.

Моей школой стала жизнь, где я переходил из одного класса в другой. Стоял за плугом, точил на лугах косы, пас кулацкий скот. Наизусть выучил «Памятку пастуха», готовясь стать завзятым батраком. К счастью, помешал, этому колхозный строй.

Забурлила, закипела под свежим ветром старая деревня. На глазах ломались ее прежние устои. Круто переменилась и моя жизнь. В тринадцать с половиной лет стал участковым статистом машинно-тракторной станции, потом — счетоводом колхоза, секретарем сельсовета. Наконец — редакция газеты, родная моя стихия...

Новая жизнь захватила меня, увлекла. Работал я вдохновенно, до самозабвения. Одно дело сменялось другим. Не было времени для передышки. Литсотрудник, заведующий отделом, ответственный секретарь, заместитель редактора... Мне шили костюм навырост, а я все время тянулся, чтобы подрасти под него. Девятнадцатилетним приняли меня в партию. Вскоре доверили редактировать газету, избрали членом бюро, дважды утверждали участником Всесоюзной сельскохозяйственной выставки...

И вдруг — война. На двадцать третьем году жизни захватила она меня. Тяжело было смириться с мыслью о том, что все, чем я жил до сих пор, о чем мечтал, внезапно оборвалось.

Жизнь надо было начинать сызнова. Найду ли я свое место в этой сложной и опасной обстановке? Не окажусь ли беспомощным, как рыба, вынутая из воды?

С тех пор прошло восемь месяцев. Остались позади робкие шаги неопытного разведчика, тревожное замирание сердца перед началом боя. Я уже чувствовал себя равноправным членом новой боевой семьи, наряду с другими участвовал во всей этой шумной военной жизни. Я был счастлив и горд, что вместе со всеми оказался на важном участке борьбы, где каждый день стоил нескольких прожитых ранее. А ведь это очень глубокое чувство. Оно окрыляет человека и делает его сильным.

Я твердо верил в нашу победу. В короткие часы досуга, склонившись над своим блокнотом, я старательно чертил макеты газет, которые будут выходить после войны.

И таких, как я, было тысячи. Оторванные войной от мирного труда и взявшие в неумелые руки оружие, мы и здесь не только не утратили любви к жизни, а сильнее почувствовали всю ее притягательную силу и красоту. В наших сердцах ни на минуту не угасало стремление к светлому будущему, к созиданию. Да и в бой партизан вела именно эта прекрасная жизнеутверждающая цель.

Ничего, что у многих из нас складывался трудный путь. Разве стоило сожалеть об этом? Чем труднее дорога, тем выносливее человек, тем полнее его духовное богатство. Это слабых тяжелые условия гнут и портят, а сильных только закаляют. Ведь жизнь хороша и тогда, когда она прожита нелегко. Красота бывает не только в радостях, но и в горестях. Лишь бы человек знал, во имя чего он жил, лишь бы у него была в душе вера в правду, лишь бы он сам был честным и настоящим.

Да, можно было сказать: везде умели мы сохранить интерес к жизни, любить ее, не пасть духом.

Но не всякая жизнь нам представлялась хорошей. Можно было уцелеть, остаться в живых и все-таки не иметь ни покоя, ни радости.

Вспомнился разговор одного перетрусившего на войне человека. Не прямо, косноязычно, высказал он свою затаенную мысль: осесть в деревне и переждать войну. Мы испугались его слов, потому что никогда в самые тяжелые минуты жизни у нас не могло возникнуть даже мысли об этом. Быть рядом с врагами Родины и стоять в стороне от борьбы, видеть народное горе и оставаться к нему безучастным, жить при закрытых окнах, разговаривать шепотом, подло скрываться от войны — как это можно! А потом, после победы, ходить, как затравленный волк, по задворкам, сторониться всякого честного человека, бояться посмотреть ему в глаза? Есть ли на свете наказание страшнее этого!

Я мысленно нарисовал себе жизнь такого человека. Расцветут, покроются бело-розовой пеной сады, небо перепояшет многоцветная радуга, ярко заполыхают рассветы и закаты, разольются морем голубые льны... Красота-то какая! Но все это уже не для него. Человеку, совершившему подлость перед своим народом, недоступна настоящая, подлинная радость. Душевные раны, как известно, заживают не скоро. Невозможно быть до конца счастливым, если человек не сберег свою честь, запятнал свою совесть. Прекрасное доступно только прекрасным...

Сморенный усталостью, я засыпал. На короткое мгновенно память воскресила знакомую картину: длинный обоз, скачущий на коне Павлов, красный платок на последней подводе... «А ведь они пройдут по Ленинграду!» — с завистью подумал я о подводчиках и сразу увидел берега закованной льдом Невы, колоннаду Смольного, просторный кабинет, а в нем — людей, читающих радиограмму из тыла врага. Потом все это исчезло...

Мой сон оказался в руку. В эту ночь действительно был получен ответ из Ленинграда. В радиограмме из обкома партии говорилось: «Ленинград благодарит партизан и колхозников за подарок. Ждем вас к себе в гости. Готовимся к встрече».

ЭПИЛОГ

...Ушел обоз. А вслед за ним уехала специальная делегация. Миша Харченко и Катя Сталидзан, Иван Ступаков и Павел Власов, тетя Таня и Илья Гришин — двадцать два посланца партизан и колхозников взяли курс на линию фронта, на Ленинград.

А мы, оставшись в Партизанском крае, с тревожным нетерпением стали ждать вести с Большой земли. На душе было неспокойно.

«Как-то они там? — тревожились мы. — Сумеют ли благополучно пересечь фронт?»

Край жил напряженно. Продолжались горячие бои с карателями. То здесь, то там фашисты атаковали наши рубежи. Непрерывно совершала свои варварские налеты фашистская авиация. Пылали села и деревни. По дорогам тянулись погорельцы.

Но и в эти, полные тревоги и окрашенные заревами пожаров дни, партизаны ни на один час не забывали об обозе. С беспокойством смотрели мы вслед вражеским самолетам, уходившим на восток. Ведь там, прячась в жиденьких болотных соснах, пробирался к линии фронта партизанский обоз.

«Неужели выследят? Неужели разобьют?» — думали мы.

На четвертую ночь в лагерь примчался всадник. Это был связной, посланный Александровым. Он сообщил: половину пути обоз прошел благополучно. Были только мелкие стычки с врагом. Но самое сложное — впереди. Обоз двигается по Рдейским болотам. До фронта — полсотни километров.

Снова потянулись дни ожиданий.

Наши радисты оказались в центре внимания. С первыми лучами солнца к их землянке спешили командиры, политработники, связные.

— Ну как? Слышно что-нибудь? Обоз не прошел? — спрашивали они, с надеждой глядя на радистов.

Но те недоуменно пожимали плечами. Радиоприемник молчал.

Весь край ждал сообщения о переходе партизанского обоза через линию фронта. Весь край тревожился за его судьбу, словно у каждого партизана и колхозника ушел из семьи в опасный рейс близкий человек.

Шли дни, а с той стороны не было никаких известий. Беспокойство нарастало. Комбриг Васильев приказал радистам дежурить круглые сутки, и, если сообщение придет ночью, — разбудить его в ту же секунду.

И вот однажды под утро в нашу землянку не вбежал, а влетел радист Костя Шепелев. — Эй, сослуживцы! Подъем!

Мы вскочили на ноги и уставились на дверь. Луч карманного фонарика скользнул по нашим заспанным лицам.

Костя Шепелев подскочил к радиоприемнику, привычным жестом повернул рычажок и, окинув нас взглядом, шумно выдохнул:

— Прошел! Слушайте радио!

Сон как рукой сняло. Я быстро присел к приемнику и начал настраивать его на Москву.

— Сейчас комбриг придет. Только — чур, ни слова начальству! Делайте вид, что вы ничего не слышали! — крикнул Костя уже с порога.

— Будь спокоен, не подведем, — ответил за всех Толчишкин. — В этом деле у нас опыт большой.

Вскоре за окном землянки послышались торопливые шаги. Жители лагеря, привыкшие говорить вполголоса, на этот раз разговаривали необычно громко и взволнованно. Радист был прав: к землянке шел комбриг со всем своим штабом. Оказался тут и Василий Игнатов: тревожась за судьбу обоза, он уже вторые сутки дежурил в лагере.

— Вы что, политотдельцы? Никак всю ночь не спали? — удивленно спросил Васильев, застав нас бодрствующими.

— Да, что-то плохо спится, товарищ комбриг, — не замедлил с ответом Толчишкин. — А тут еще на фронте всю ночь довольно любопытно погромыхивало. Вот мы и решили послушать, может, что-нибудь интересное скажут.

— Скажут! — не скрывая радости, задорно произнес Васильев. — Ночью радиограмма пришла: обоз три дня тому назад пересек линию фронта. Будем сейчас по радио подробности слушать.

— Ну-у-у? — нестройными голосами выразили мы свое удивление, честно выполняя наказ радиста. — Здорово! Прошли, значит!

В наушниках, уложенных для лучшей слышимости в котелок, раздались знакомые позывные Москвы. Диктор начал читать сообщение Советского Информбюро. И хотя мы знали, что слова Толчишкина о «любопытном погромыхивании» были ничем иным, как вынужденной выдумкой, они, как оказалось, совпали с тем, что мы услышали: в сводке говорилось о новом продвижении советских войск на различных участках фронта.

И вдруг диктор остановился, замер на мгновение, или нам только показалось это, — слишком уж долго ждали мы этих слов:

— ...Русский народ никогда не будет стоять на коленях. Сообщение о письме Центральному Комитету от колхозников и партизан двух районов Ленинградской области, временно захваченных немцами...

Васильев повернулся к Орлову и резко кивнул головой. Комиссар молча улыбнулся: ему, инициатору, был особенно приятен успех этого небывалого дела.

Диктор читал сообщение специального корреспондента ТАСС Юрия Королькова с Северо-Западного фронта. В нем подробно говорилось о тем, как партизаны доставили через линию фронта продовольственный обоз и письмо в Кремль.

Кто-то громко захлопал в ладоши. Его дружно поддержали в землянке.

— Передаем передовую статью «Правды» от шестнадцатого марта «Советские люди никогда не будут рабами!

— Даже передовую дали! — не выдержал Толчишкин. — Вот дела!

— Партизаны и колхозники временно оккупированных немцами районов Ленинградской области так начинают свое письмо, — чеканно читал диктор: — «...Пусть эти простые слова пройдут через линию фронта, достигнут стен Кремля, возвестят о делах и чувствах советских граждан, временно попавших под фашистское ярмо...»

— Узнаете слова? — не утерпев, спросил нас Орлов.

Мы молчали. Нам все еще не верилось, что те тетради, которые ходили по рукам тысяч людей Партизанского края, лежат теперь в Кремле. Радость переполняла нас.

За окном вставало синее-синее мартовское утро. Дневной свет едва пробивался сквозь маленькое окошко землянки.

— «Дорогие братья! —четко звучал голос из Москвы. — Ваши слова, проникнутые беззаветной любовью к матери-Родине, прошли через линию фронта, они достигли стен Кремля, они станут достоянием всего нашего народа, они дойдут до... народов всего мира...»

Мы ждали короткую зашифрованную радиограмму, а услышали целую передачу. Москва извещала всю нашу страну, весь мир о том, что обоз прошел линию фронта, а заветное письмо находится уже в Кремле.

— «Народ, как величайшее сокровище, сохранит простые школьные тетради, в которых записаны ваши святые чувства и ваши великие дела, — продолжал диктор. —...Ваши имена, запечатленные в тетрадях... пока безвестны. Но придет момент — он уже близок, — когда вся страна узнает ваши имена, а вы узнаете благодарность родного вашего города, всего родного вашего народа...»

— «Это были послы, — вторила «Правде» газета «Известия», — чрезвычайные и полномочные послы от советских людей, попавших на время под иго немецко-фашистских оккупантов. Они несли глубоко запрятанные на груди простые школьные тетради, которые даже смерть не отняла бы у них».

Громкими, восторженными словами извещала печать всю страну о партизанском обозе.

— «Части Красной Армии обеспечивают доставку этого подарка, ценность которого неизмерима... — доносилось из столицы. — Навсегда останется в памяти волнующая картина этих 200 подвод, которые по глухим дорогам, с величайшей опасностью для жизни возчиков, безвестных колхозников, везут продовольствие для братьев в Ленинграде».

Передача продолжалась более получаса. Но никто не вышел из землянки. Всем нам хотелось уловить каждое слово из нашей родной столицы.

— ...Коммунизм неодолим. Он живет в сердцах советских людей...

— ...Дорога через фронт — дорога к коммунизму...

В землянке долго длилось молчание. Первым нарушил его Орлов:

— Вот они, настоящие слова: «Дорога через фронт — дорога к коммунизму». Да, конечно, это дорога к нашей победе, дорога в будущее. — Орлов помолчал — немного и добавил:— Таких никто не собьет с пути. Они построят коммунизм...

Радио еще не кончило передачу об обозе, а землянка уже загудела, заволновалась. Голос диктора потонул в возгласах и восклицаниях. Люди перебивали друг друга, обнимались, жали руки, поздравляли с победой. С лица Орлова не сходила широкая улыбка.

— С тебя причитается, Серега, — смеясь, говорил ему Васильев.

— Со всех нас причитается, — весело отвечал Орлов.

— Вот ты, Сергей Алексеевич, про коммунизм да про дорогу хорошо сказал, — подвинулся к комиссару обрадованный Василий Игнатов. — Мне так складно не сказать. А только я так думаю. Дорога у нас прямая, верная. Шли мы по ней дружно. Были, конечно, и ухабы, и рытвины. А все-таки здорово шли. А война — это для нас как обвал на дороге. Его нам враги устроили. Вот расчистим и опять пойдем. Может быть, и не одни окажемся. После нас и другим идти легче...

— Верно, Филиппыч, хорошо понимаешь, — Орлов положил на плечо старика руку. — Наша дорога — не запретный плод.

— Может быть, и немцы потом одумаются, тоже по ней пойдут, — подхватил Игнатов. — Смахнут Гитлера и пойдут. В любом народе у нас поддержка есть. Тут дело верное...

Партизаны шумно выходили из землянки. В глаза били веселые лучи солнца. Мороз казался ласковее, воздух — теплее и прозрачнее.

Многого мы еще не знали тогда. Не знали, каких усилий стоило нашим товарищам провести обоз, как охотился за ним враг, как была пройдена линия фронта, все ли участники этого беспримерного похода остались живы.

Не знали, что обоз совершит триумфальное шествие по советскому тылу, что о продвижении партизанской делегации будет ежедневно сообщать московское радио, что наших делегатов отметят орденами и медалями, дважды их примет товарищ Жданов, а пулеметчик Михаил Харченко возвратится в край с Золотой звездой Героя Советского Союза.

Не могли мы предвидеть и тех событий, которые разыгрались в крае после перехода обоза через фронт.

Но уже тогда было ясно: победа одержана, замысел удался. Труд не пропал даром. И жаркие речи на собраниях, и осторожный шепот в лесу, и скрип санных полозьев, и громкое биение тысяч сердец, — все, казалось, слилось теперь в одно слово: «Подвиг!»

У доброй вести — широкие крылья. Быстро долетела радостная весть и до работников тройки. В лагерь оттуда прибыла целая делегация. Ведя под руку Семена Засорина, спешила навстречу командованию Тоня Лосева. Екатерина Петрова уже обнимала Васильева и Орлова.

— Поздравляю вас, Николай Григорьевич! И вас, Сергей Алексеевич! Радость-то какая! Значит, проехали! Не зря потрудились! Вот хорошо-то! А мне еще, знаете, о многом спросить вас надо. Ко мне сейчас столько народу приходит! Хоть каждый день прием устраивай. Кто просит отпустить его в школу минеров, кто в отряд записаться... Если бы только мужчины, а то и женщины. А я не могу всех распускать. Кто же тогда работать будет? Теперь весна не за горами, сев скоро, Николай Григорьевич! Надо семена готовить, плуги ремонтировать. Для этого тоже люди нужны...

— Ох, Екатерина! Ты нам и прийти в себя не даешь! — рассмеялся Васильев. — Ну, пойдем в землянку, там и поговорим. Чего ж ты на дороге митинг устроила?

Разговор в землянке был недолгим. Командование бригады поставило перед тройкой боевую задачу: во всеоружии встретить весну и, несмотря на трудности, полностью засеять все поля. Ведь надо было обеспечить хлебом не только местных жителей, но и действующих на территории края партизан. Главной силой на севе становились женщины, старики и подростки.

— Уж если обоз сумели через фронт переправить, то эту-то задачу решить можно, — закончил Васильев.

— Я это понимаю, — кивнула головой Петрова. — Задача посильная. Народ теперь горы свернет, когда узнает, что письмо дошло до Кремля, а обоз проскочил через фронт.

— Николай Григорьевич! — на редкость робко и мягко, совсем не своим голосом заговорил сидевший рядом с Васильевым Рачков. — А нельзя ли будет на денек партизан отпустить на полевые работы? Сегодня один отряд, завтра, скажем, другой. По очереди.

— Ты беспокоишься, что рабочей силы будет мало? — поинтересовался Васильев

— Да нет, не это. Знаете, как народ по работе соскучился? Иной раз соберутся вечером, когда боя нет, —- только и говорят об этом. Оно понятно, и к войне привыкнуть можно. Я про себя скажу. Вы-то хорошо знаете, как я воюю. С душой! Ошибки, конечно, бывают. Но если надо — могу еще пять лет воевать. А все же — часто по работе грущу. Хоть бы на денек, что ли, за плуг встать, как бывало, в молодости!..

Васильев молчал. Потом повернулся к Рачкову и сказал потеплевшим голосом:

— Коля, ты такие слова говоришь! А я, думаешь, об этом не мечтаю? Да у нас такого человека нет, который бы о мирной жизни не думал. Для того и в землянках живем, чтобы потом дворцы строить, Коля. Потому и воюем так, что мир любим.

К разговору о мире партизаны обращались часто. Это волновало всех. Каждому хотелось скорее завершить войну и отдаться мирной созидательной работе. Об этом говорили мужчины и женщины, старики и подростки, коммунисты и беспартийные, рабочие и колхозники, учителя и врачи, партийные работники и журналисты — вся дружная семья Партизанского края.

А я, любуясь красотой этих людей, не раз мысленно переносил их в другую обстановку, которая нам снилась тогда только по ночам, — я видел их под мирным небом, на мирной земле. «Какие это будут замечательные труженики!» — думал я.

Петрова, как оказалось, пришла не только за тем, чтобы поздравить командование с победой и поговорить о подготовке к весне. Она сообщила, что вечером в Круглове состоится многолюдный митинг, куда соберутся жители окрестных деревень, в том числе семьи участников обоза. Кому-то из представителей бригады надо выступить на митинге.

— Кому же как не комиссару! — кивнул на Орлова комбриг. — Поблагодари, Сергей, народ за великие дела, которые он делает. А самое главное — расскажи людям, как надо жить дальше.

За окном бригадной землянки шумно разговаривали партизаны. Все уже знали о сообщении из Москвы. Кто-то выводил высоким голосом песню:

В небе зорьки огневые   Разгорались по ночам,   Шли отряды боевые   Псковичей и порховчан...

Потом хором грянули припев:

Трещат тылы немецкие По всем по швам. Бригада молодецкая   В поход пошла.

Не жди, враг, встречи ласковой,   Когда с тобой   Вторая партизанская   Вступает в бой!

— «Вторая партизанская вступает в бой», — повторил комиссар и улыбнулся. — Хорошо. Сила наша чувствуется в этих словах.

— И концовка сделана как по заказу, — согласился Васильев. — В бой нам, действительно, придется вступить серьезный.

— А что, какие-нибудь тревожные вести, Николай Григорьевич? — спросила Петрова.

— И без вестей ясно. Разве немцы простят нам такую дерзость? Теперь они будут еще злее. Попытаются задушить нас. Ведь это такая пощечина Гитлеру, которую ничем не смоешь. Надо ожидать большого удара и быть готовым к нему. Но ничего! Мы готовы, не так ли, Сергей Алексеевич? «Вторая партизанская вступает в бой!»

...Ночью Орлов долго не спал. Прожитый день был таким волнующим, он принес столько впечатлений, что сон не приходил.

Покинув землянку, комиссар ушел в глубь леса. Он долго прислушивался к раскатистому голосу фронта. Звуки боя воспринимались как торжественный гимн. Они усиливались и приближались, радуя и ободряя. Орлов угадывал в этом гуле твердую поступь наступающей Советской Армии.

Комиссар стоял, прислонившись к стволу березы, и думал о том времени, когда советские войска продвинутся от Старой Руссы до Пскова и он войдет вместе с армией в свой родной Порхов, встретится с освобожденным народом, с которым прожито много хороших трудовых лет.

Еще будет дымить уходящий на запад фронт, грозно и сердито будут рокотать пушки, огненный вал погонит врага в свое логово, а позади уже развернется большая созидательная работа. И как счастливы будут люди, вернувшиеся к любимому труду, на своей родной свободной земле!

...Утром над лесом прошел первый весенний дождь. Капли воды, падая на землю, сразу же замерзали. На дорожках образовалась ледяная корка. Установилась гололедица. Трудно стало пройти от одной землянки к другой: ноги скользили в разные стороны.

Но лес выглядел теперь нарядно. Все вокруг блестело. Как богатыри, стояли могучие дубы в ледяной кольчуге. Под ветром на деревьях лопался лед. По лесу шел непривычный, звонкий, веселый рокот.

На душе было легко — как в большой праздник.

СОДЕРЖАНИЕ

От автора

Глава первая. Нас было тринадцать

Глава вторая. На льду озера

Глава третья. Прощание с лесом

Глава четвертая. Уходили в поход партизаны

Глава пятая. Если бы не фронт!

Глава шестая. Памятная ночь

Глава седьмая. Бой в Дедовичах

Глава восьмая. Лесная типография

Глава девятая. Хлеб Ленинграду!

Глава десятая. Письмо в Кремль

Глава одиннадцатая. «Пан Шпицкий»

Глава двенадцатая. За кордон!

Глава тринадцатая. В гостях у старосты

Глава четырнадцатая. Тайна

Глава пятнадцатая. Вечер в полку

Глава шестнадцатая. И жизнь, и слезы, и любовь

Глава семнадцатая. Сильнее смерти

Глава восемнадцатая. Под шум сосен

Глава девятнадцатая. В воздухе «мессершмитты»

Глава двадцатая. С поличным

Глава двадцать первая. В опасный путь

Глава двадцать вторая. Проводы .

Эпилог

Виноградов Иван Васильевич

ДОРОГА ЧЕРЕЗ ФРОНТ записки партизана

Редактор Т. Т. Давыденко Художественный редактор С. Г. Ратмирова Обложка художника В. А. Корабли нова

Титул я заставка художника В. В. Владиславского Технический редактор Н. Е. Бернгардт

Корректор И. И. Ростовцева

Сдано в набор 2/XI 1961 г. Подписано к печати 14/XII 1961 г.

Формат 84хЮ8’/зг- физ- печ- л- 19-75- Усл- печ- л Уч.-изд. л. 17,86.

ЛЕО7471, Тираж 30 000 экз. Цена 64 коп. Заказ 9593

Воронежское книжное издательство, ул. Цюрупы, 34.

Воронеж, типогр. изд-а <Коммуна>, пр Революции,